Сон у нее был короткий, птичий, все мерещилось что-то, просыпалась, а то показалось, что остановились часы, и она переставила их с подоконника на тумбочку возле кровати. Только закрыла глаза — опять: кто-то по-кошачьи скребется в дверь… Вот так он первые разы приходил к ней, просился, только в окно скреб, а потом она ему ключ дала… Снова поскребли, настойчивей и с перестуком по филенке. А дверь не заперта. Шура торопливо просунула руки в проймы сарафана — бочком, осторожно вошел Скварский. Шапка набок, пальто нараспашку, с кипой бумаг, перевязанной бечевкой. Осунулся вроде, потемнел с лица, а может, это ей со сна так кажется?..
— Шура!.. — Челюсть его дернулась, и Шура подумала, что лучше она не впустит его. — Я пришел…
Она стояла к нему боком и немного нагнулась, одергивая сарафан. Ее покатые плечи и ладная, упруго изогнутая спина смутили Скварского. Он с сожалением подумал, что она не знает себе цены. Такое тело будто нарочно создано для ласки, любви, и будет жаль, если она опять заартачится.
— Проходи, раз пришел, — сказала Шура, — не пнем же торчать!
— Ты мне не веришь, — вздохнул он и, вытирая лоб, сдвинул на затылок рыжую, с коротким козырьком шапку. — Я даже бумаги свои принес. Думал, оставлю тут насовсем…
Шура пожала плечами. В зубах она держала заколку, прибирала волосы, а говорить не хотелось. Ожидала, что будет дальше. Скварский, поняв ее молчание по-своему, поискал глазами и забросил папки на верх шифоньера, подальше, к самой стене.
— Ты уже на работу? — спросил он сразу после этого.
— Как видишь… — Она отвернула флакончик духов, чуть потянула носом и, забыв подушиться, поставила обратно на полку.
— Шура, — теперь он сел, приспустив пальто на спину, на лопатки, но еще окончательно не сняв, — нам надо поговорить… Я много думал…
— Со вчерашнего дня?!
Она продолжала собираться, не обращая на него внимания, а его уже злило, что она не слушает или делает вид, что не слушает. Он отодвинул из-за стола второй стул, властно потребовал:
— Сядь!
— Поговорим дорогой! Я спешу.
— Неужели ты не видишь, — сухо, с обидой, проронил он, — что я не в себе…
«А когда ты в себе?!» — чуть было не спросила она, но сдержалась и догадливо произнесла:
— А-а-а…
Пальто на нем совсем сползло и держалось теперь только на рукавах; Шурочка по привычке наводить порядок перед уходом небрежно напялила его на Скварского за воротник, как в мешок втолкнула.
— Может, уехать отсюда куда-нибудь… — безучастно сказал он. — А ты?!
— Куда меня черти понесут! — Но все-таки ее заинтересовал такой оборот. — Далёко собрался?
— Да нет… Меня Басов подсидел, — будто совсем растерянно признался он. — Куда-то надо…
— Надо, подсидел, собрался… Что-то ты непонятное несешь, — не поверила Шура. — Или надумал что?
— Хм!.. — горько усмехнулся Юрий Борисович Шуриной наивности. Он поставил перед собой руки, упирая пальцы в пальцы, и шумно вздохнул. — Я как-то имел неосторожность заметить, что его флирт с Анкой Одарченко слишком бросается в глаза… В общем по-дружески предупредил… А в итоге что?! В итоге он смешал меня с грязью. Дескать, это я совращаю! Каких-то печатниц, поварих, фельдшерицу какую-то приплел… Понимаешь, когда так говорят, даже оправдываться бессмысленно. Вот я и…
Не докончил. И так должно быть ясно. Сам следил за Шурой. Задело, красными пятнами пошла…
— Басов не такой… — как бы про себя сказала Шура. — Да и Анька… Не то что я, сама не подкатится…
Шурочка еще размышляла, пытаясь представить из услышанного связную картину, Юрий Борисович с видимым усилием приподнял веки и посмотрел на нее долгим взглядом.
— Конечно, конечно… — соглашаясь с ее возражениями, поспешно произнес он. — Поделом мне, чтобы не совал нос в чужие дела… А я, знаешь, после этого скандала еще одну глупость едва не сделал. Думал, пойду к Елене, расскажу все. Уж если она Никиту не образумит, тогда мне здесь делать нечего. А потом… Не поймет она, не поверит.
Ничего не сказав ему на это, Шурочка, угнув плечи, подошла к окну. Отвернула край шторы и почувствовала, как подступают рыдания. Закусила губы, но не выдержала, зарылась в штору лицом. Ведь и правда, нескладно все получается… Прогнала же его, думала — конец, а оно вон как, вроде и податься ему некуда… А ей кто скажет? Может, она на всю жизнь от своего отказывается!.. «Гадай же, старая, тоска мне сердце гложет…» — вспомнила, как впервые он заговорил с ней, — красиво, торжественно, будто в кино… Да те, которые из кино, давно разобраны, а он просто неудачник, выше б солнца взлетел, да не может, оттого и злой, подковыристый, всех за людей не считает, а теперь в ногах готов валяться. Прогнать-то что, за такого спрос невелик, а вон Авдеич, уж на что мужик дошлый, дак говорит, за тобой, Шурка, не пропадешь… Оно и верно. Мужики сейчас дураки пошли, каждый конфетку ищет, чтоб обертка покрасивше была, хрустела, а под оберткой-то раскушаешь — тошно станет. А если бы Юрий-то всерьез, по-заправдашнему, так она, Шурка, нашла бы, как повернуть его к людям…
Она поискала платочек, утерлась и голосом, показавшимся ей чужим, сказала ему:
