Алимушкин думал о Даше, а из головы не выходил Бородулин со своим камнем. Признать, что Бородуля наплевал на всех, на коллектив, значило для Алимушкина принять на себя часть его вины. В сознании сама собой выстраивалась привычная цепочка — с кого спросить, кому указать, кому на вид поставить, — цепочка растягивалась, словно мехи гармошки, и все зависело от того, как сыграть, а это дело гармонистово. И думалось уже не об одном, а о многих бородулиных сразу: самовольные действия чаще сопряжены с опасностью, поэтому всякое самоуправство недопустимо. Нда, не доработали они, иначе бы не дождались такой партизанщины…
Когда он вошел, Даша сидела на скамеечке перед дверью. Она встала, и Алимушкин, ни о чем не спрашивая, обнял ее. Она вдруг заплакала, и он стал гладить ее плечо, голову, не зная, как еще успокоить… У самого комок подкатил к горлу, и почему-то он старался скрыть это, но не выдержал, поцеловал ее в висок, в шею и, не разобрав, чем пахнут ее волосы, подумал, что пахнут они фиалкой. Ему уже казалось, что только такой он и представлял всегда их встречу, и прошептал: «Даша, родная…» — и ладонями приподнял к себе ее лицо, — она засмеялась сквозь слезы, но в эту минуту резко позвонили в дверь.
Алимушкин виновато вздохнул, посмотрел на Дашу:
«Прости, не знаю, кто…» — и сказал:
— Да-да, входите! Открыто…
Вошла молодая, невысокая, знакомая на лицо, но забытая по имени женщина. Все в ней напряглось от ее раздражения, плохо скрытого за сухими, обиженно поджатыми губами и румянцем, полыхавшим во всю щеку.
— Простите, — сказала она натянуто громко, — в неурочное время врываюсь…
— Проходите, — пригласила Даша.
Внимание незнакомки ее не смутило, догадывалась, наверное же это было странно: Алимушкин и — женщина у него в квартире.
Петр Евсеевич несколько растерянно представил Дашу:
— Это моя…
— …жена, — закончила за него Даша и улыбнулась. Она назвалась, и чрезмерный до этого интерес к ней со стороны гостьи пропал.
— Петр Евсеевич, вы меня не помните… Я Чуркина…
— Алевтина Павловна? — вспомнил он. — Работаете у нас печатницей? Ну как же, вас долго пришлось уговаривать… А раньше вы работали бетонщицей, у Капустиной. «Лучшая бригада, — передразнил он Чуркину, — никуда я от нее не пойду…» Так?!
— Та-ак. — Она потеплела лицом, радуясь, что Алимушкин помнил, и тут же надулась. — Ну и работенку вы мне подсунули! Будь она неладна… И со Скварским вашим вместе… Портачит, как сапожник, переделками замучил… Уйду, вот попомните мое слово, я крепкая, так этого не оставлю.
— А что случилось? — посмеиваясь ее горячности, спросил Алимушкин.
— Да это я так, к слову, — отходчиво засмеялась она. — Привыкла орать, шум у нас. А случилось вот что…
Она достала из-за пазухи свежий помер «Анивского гидростроителя», от него еще пахло типографской краской.
— Может, я зря беспокою, — говорила она, разворачивая газету, — но у меня совесть пока есть… Мне Анна Федоровна ничего, я ей тоже, и Никита Леонтьевич всем девкам на стройке нравится, так это не значит, что грязью поливать…
Они прошли в кухню. Алимушкин сел к столу, Чуркина — напротив. Раздеваться она отказалась, а вот стакан чая из Дашиных рук взяла. Пила осторожно, вприкуску, и не сводила глаз с Алимушкина. Даша, наклонившись с ним рядом, тоже читала. Она покраснела и, когда Алимушкин повернулся к ней, сказала:
— Я держала в руках готовую верстку полосы, но такого материала здесь не было…
— Не было! — в голос подтвердила Чуркина.
Оба, Петр и Даша, вопросительно посмотрели на нее — та степенно отставила стакан.
— Вот то-то и оно, что не было, — с прежней строгостью повторила она и с каким-то особым любопытством взглянула на Дашу. — Значит, это вы заходили к нам с Аннушкой?.. Так-так… Будете дочка Тихона Светозаровича, который в Москве, академиком?!
— Да…
— Подсыпали вы нашему Борисычу перцу! А про папашу вашего мы слыхали на стройке. Поклон передавайте — хоть от всех, а хоть и от Чуркиной!.. Выходит, вас, Петр Евсеевич, с законным браком?!
— Выходит… — нетерпеливо повел он плечом. — Как это могло появиться?! Печатали же вы? — Он небрежно, брезгливо поднял газету. — Печатали!
— Печатала-то я, — усмехнулась Чуркина, зная, что не она виновата, и пояснила: — Куда денешься? Приказ!.. Вот, — достала свернутую трубочкой бумажку, — и распоряжение его на переверстку, и печатала. Сверхурочно… А как, значит, вы ушли, — посмотрела она на Дашу, — так он прямо сбесился. Номер уж подписан был, остановил. Сел — строчит, по кускам на линотип тащит… Где нам там разбираться, что к чему. Велел — мы и отбахали…
— Весь тираж?!
— Целиком, а то как же!
— Позвонили бы мне… Неужели трудно?
— Да ведь я-то что думала?! К перекрытию, думаю, важное… А после уж поглядела — глаза на лоб полезли… Или дура я… Линотипист — тюха. Говорю: «Чего молчал?!» А он тоже глазами хлопает: «Да-а-а-ли…»
— Где газета сейчас? — спросил Алимушкин.
