— Если бы тебе сказали на улице: «Посторонитесь, молодой человек…» — ты бы тоже спрашивал, как?! Не так, чтобы до окончательного разрыва, ведь мало ли что еще… Но все-таки!..
Он смотрел на нее во все глаза и не верил, что Елена может так думать и говорить о нем, о Малышеве. Сказанное ею казалось невероятным. А она не шутила. И как только дошло это до его сознания, Никита, вместо того чтобы остановить Елену, оборвать на полуслове окриком, пристыдить ее, наконец, растерянный, безвольно бросил:
— Давай, давай…
Ободренная, Елена продолжала убеждать, и хотя слова ее пролетали мимо ушей, Никита вдруг ясно почувствовал то, что уже подозревал раньше, но в чем не отдавал себе прежде отчета: он никогда не знал или не понимал Елену… Может быть, он вообще не понимал женщин, женской логики?! Но и такое предположение не меняло сути. Почему-то вспомнилось, что мать, не сумевшая выбраться из деревни на их свадьбу, написала ему: «Мне думается, не спешишь ли ты с женитьбой, сынок? Хоть бы отучились сперва оба, а то молод, да и какие твои годы еще…»
Годы были как раз такие, когда о замужестве, о женитьбе много не думают, сказал — и сделал. И Никита, вроде не споря с матерью, но и давая понять ей, что в этом как-никак он волен распоряжаться собой, ответил: один раз можно жениться и молодым!.. Мать промолчала и никогда больше не затрагивала эту тему, — он-то думал, что убедил ее, а теперь вот казалось, что обидел, и жалел, что она молча снесла его возражение, так сильно похожее на упрек…
Видно, это неосознанное чувство вины своей перед матерью жило в нем все годы, и он страстно хотел видеть в Елене женщину лучшую из лучших, так что даже мысль о другой казалась предательски подлой, нелепой до абсурда. Он, правда, не считал, что Елена слишком умна («При моей красоте это было бы уже излишеством!..» — сама Елена посмеивалась над собой при случае), но она была развита, и этого вместе с преданностью науке, которую Елена собиралась разделить с Никитой, было вполне достаточно для семейного счастья.
Конечно, они строили полушутливые, полусерьезные планы на жизнь, и Елена, до замужества Прянишникова, мечтательно говорила: «Я буду твоей Ариадной… Ведь Прянишниковых пол-Москвы знает, понял?!» Он понимал. «Погоди, — отвечал в том же духе, — Басовых вся Москва будет знать…»
Ему казалось, что он со своей настойчивостью, обстоятельностью как-то благотворно влияет на вспыльчивый, временами экспансивный характер Елены. Она в самом деле, сблизившись с ним, стала держаться спокойнее, увереннее, словно никогда не была ни капризной, ни избалованно-кокетливой девчонкой.
Семья Прянишниковых, несмотря на некоторую внешнюю чопорность, идущую, как утверждала Елена, от старинных дворянских кровей, была в меру интеллигентной и в меру или чуть более того благополучной, обеспеченной. Дворянское происхождение рода, может и сомнительное само по себе, не только придавало Елене ореол загадочности, но и налагало определенные обязанности на родителей — если не в воспитании дочери, то хотя бы в образе жизни, извращенном по сравнению с настоящим дворянским до неузнаваемости. Впрочем, Елену это ничуть не смущало. Она спокойно смотрела, как в доме то появлялись, то исчезали резные, филигранные полочки с фарфоровыми слониками, кошечками и всевозможными статуэтками на них или дорогие китайские вазы, уступавшие место легковесным кашпо и гнутым из железа подсвечникам, торшерам и громоздким, от пола до потолка, книжным шкафам, заставленным комплектами подписных изданий. В конце концов, мода есть мода, и Елена сама уговорила maman приобрести болонку, но чтобы непременно с медалями. Хлопот было, но достали и с медалями!.. Из всего дворянского у родителей каким-то чудом сохранилась лишь старая венская мебель, да и то на даче.
К той поре, когда окончательно сформировалась смуглая красота Елены, на ее счету было уже несколько попыток устроить в родительском доме маленький дворцовый переворот. В общем-то родители и без того души в ней не чаяли, но она никак не могла заставить папу и маму прекратить вести за чаем разговоры о золоте, о старинных серьгах, кольцах, кулонах, они не хотели понять, что запах колбасы на бутербродах и сливок не сочетается даже с замшей, хотя, конечно, папе была нужна замшевая куртка, которую ему обещал достать загадочный дядя Миша.
Этого дядю Мишу Елена никогда не видела, но она хорошо знала его могущество: он все сделает, если ему скажет дядя Боря. Дядя Боря, между прочим, сказал — и дядя Миша сделал так, что Леночку приняли в институт. Впрочем, эта услуга казалась Елене несущественной, во-первых, потому, что сама Лена никого не просила, а во-вторых, она бы и так прошла, — экзамены были легкие… Тем не менее ее одно время занимала мысль, кто же главнее: дядя Миша, который все делает, или дядя Боря, который только говорит, что сделать? Так Леночка и не решила этой дилеммы…
