Редкий случай, когда Алимушкин не испытывал ни малейшего желания помочь человеку или хотя бы дать ему дельный совет. То есть он уже намекнул Бородулину, что встречаться с Басовым нецелесообразно, но сам вовсе не был уверен в этом. Бородулина скорее бы понял сейчас Гатилин, как брат по несчастью, — только сказать так равносильно издевке над ними обоими. И Алимушкин умышленно затянул паузу, показывая Алексею, что дальнейший разговор бесполезен. Тот так и понял. Обреченно нахлобучил шапку. Запахнулся.
— Ладно, — вздохнул с укором, — спасибочки и на этом. Не будем мешать вам…
Случай с Бородулиным неприятно поразил Алимушкина: знаменитого на всю стройку экскаваторщика не допустили к ударной вахте на перекрытии. Кого же винить?! Решал не один голос — люди собирались по участкам, по бригадам, спорили до хрипоты, доказывали, кто лучше, достойнее. За основу брали отношение к работе, и иногда десятые доли процента решали исход споров, а тут человек чисто шел впереди: наивысшие показатели по выработке, регулярно премии, благодарности…
На собрании механизаторов Алимушкин присутствовал сам. Народ грубоватый, прямой, цену себе знают, за словом в карман не лезут. Кого и пропесочили из своих, а кого и со смехом — подняли руки, проголосовали. А вышел к столу президиума Бородулин — в плечах сажень, голова как чугун двухведерный, — в силинской конторке заминка неловкая, тишина… Алимушкин удивился: что за странная пауза?! Спрашивает: кто охарактеризует? Молчок. Даже сменщики, которые всегда выручают своего старшого, воды в рот набрали.
Из задних рядов кто-то выкрикнул:
— Жмот он! Пусть сам себя выдвигает…
— Кому жмет, — Бородулин тряхнул плечом, будто смахивая прилипчивое словечко, — а я не в лотерею играю, работаю. Пупом, да вот руками все добыто…
— Грабарками!
— Я не набивался. Сами так устроили… — ухмыльнулся он, не признавая вины. — Победителю то, победителю это… Флажок и прочее все… Или тут кто сомневается в моих показателях? Так вы мне назовите такие показатели, чтоб я их не взял!..
— За что его не любят? — шепотом спросил Петр Евсеевич Силина.
— Его лю-у-бят… — насмешливо протянул Гаврила Пантелеймонович. — Еще как!
Все-таки Алимушкин вытянул одного, другого — развязали языки. Верно, говорят, хваток Бородулин, нагловат, как «король», и копейку не упустит… Этим можно и не колоть глаза, наш брат своего нигде не упустит, но ты же на людях живешь, зачем же на них ездить?!
— Как ездить?! — переспросил Алимушкин.
— Да так! — поднялся не выдержавший молчанки грейдерист Струмилин. — Муфты рвет, а Ромка потом налаживает за ним. — И пояснил: — Напарника своего он заездил — Ромку Гиттаулина… Тот тихий татарин, не говорит ничего, а этот и рад… Бородуля машину тычком, а Ромка ласково. У того экскаватор визжит, хребет гнется, а у Ромы как жучок — жу-жу — ровно поет. Машина же не зверь, она тоже живая, и если б бородулинскому экскаватору слово дать, послал бы он его к… к бабушке своей в гости…
Мужики одобрительно засмеялись.
— Одним словом, — Струмилин закруглился, — недостоин данный товарищ нашего товарищеского уважения.
Бородулин потом зашебуршился, заявление кинул на стол. Силин подписал. Возможно, поторопился Гаврила Пантелеймонович, но сейчас Алимушкин ответил ему правильно: не Силин, а народ отказал, с народом и говорить нужно!
…Неожиданно позвонили из аэропорта, как громко называли барахсанцы свою взлетно-посадочную площадку. Дежурный, видно не найдя больше, к кому обратиться, пожаловался Алимушкину: идет вертолет, а с почты вроде бы некому привезти письма…
— Да что вы ко мне со всякой мелочью? — возмутился Алимушкин. — Сами решить не можете?! Кстати, какой вертолет, когда погода нелетная?
— А черт ее знает, погода и сейчас нелетная.
— «Птица» летит? — догадался Алимушкин.
— «Птица», Петр Евсеевич, потому и звоню! Корреспондент из столицы. Игарка сказала — зверь, а не баба, заранее, мол, готовьте клетку… Можно представить, если ей вылет по аварийной дали…
Алимушкин усмехнулся:
— Хорошо… Вот попрошу Одарченко, — Анка как раз вошла в кабинет и с рассеянной улыбкой вслушивалась в разговор, — доставит она вам почту, а заодно и гостью встретит… Покажет Барахсан ей, Порог, забронирует место в гостинице… — И, положив трубку, спросил Анку: — Как, встретишь?
— Конечно, — пожала она плечами. — Раз надо, значит, надо.
— А что Гиттаулин?!
— Он согласен. Придет вам сказать это.
— Добро…
Пожалуй, ни с кем так легко не работалось Алимушкину, как с Одарченко. Она обладала удивительной способностью оказываться в нужный момент там, где требовалась ее помощь, и это, конечно, не было простой случайностью. Не умея выразить, как он ценил ее помощь, Петр Евсеевич говорил далее, как бы предоставляя Анке полную возможность действовать самостоятельно, лишь в одном ориентируя ее, да и то шутливо:
— Особенно не запугивай прессу нашими трудностями. Сразу скажи, что у нас обыкновенное Заполярье, обыкновенные люди, никакой такой сверхэкзотики! С медведями в обнимку не ходим. А то распишут так, что от цыплят потом отбоя не будет…
Разумеется, он шутил.
