Впрочем, был и ещё один плюс похождений от точки А до точки Б и обратно: старик убедился воочию, что ближе к вечеру посёлок оживал. Тех самых детей, которые «бестактно и вульгарно» разбрасывали свои игрушки по небольшим дворикам, выпускали на улицы, чтобы те вновь могли почувствовать радость дня, раскидав своё имущество по новым углам. И они это делали: дети (штук девять, если Хантер не обсчитался) играли в догонялки, катались на качелях, раскачиваясь и падая, потому что не слушали предупреждения мудрого и всезнающего старика, следящего за ними из укреплённого и неприступного кресла-качалки, очень-очень активно гладили кота и ещё пару щенков, чему, по правде сказать, были рады все, кроме тех, кого гладили, и просто занимались всякими «невзрослыми беспорядками», так присущими им самим, крича, при этом, веселясь и радуясь жизни — происходило то, что и должно было происходить в любом, пускай и очень жестоком, мире.
Однако смотря на всё то, Уильям из Джонсборо не мог не думать о Ней — о Девочке. О её словах, сказанных ему на крыше: «Он будто ждал меня — сказал, что мой отец не вернётся. И что я теперь — часть их семьи. Вернее, чтобы стать ей, я должна была кого-нибудь убить», — и, в то же время, он думал о речах Вана — о том, что изначально было всего восемь человек, а до открытия дожило пять. «Сейчас их больше пятидесяти. Пятьдесят жизней… и пятьдесят трупов?»
— Эти полосы на спине… Это шрамы? — Пацан вошёл в небольшую комнатушку два на два, полностью сделанную из дерева.
— Да. Но они старые. Им… Больше тридцати. Вообще удивлён, что ты их за всеми этими синяками заметил.
— А остальные?
— А что «остальные»? У левого плеча — пулевое ранение от охотничьего ружья Железной Элис — пуля кость раздробила, вот и рисунок не совсем приятный в итоге получился. Хорошо, что не задело ничего важного и, в итоге, только «на погоду» ноет — могла и в сердце попасть. На шее — резанные раны от тесака. Причём обе из них получены в одно и то же время — нечего, называется, нарываться в баре, — кажется, собеседник улыбнулся. — Шрамы на щеке такие же старые, как и те, что на спине — просто глубокие, так что их куда проще заметить. То, что у правого бока — сквозное ножевое. Ну, и куча мелких других — от лезвий и малокалиберных пуль. Здесь слишком много историй, чтобы их рассказать за один вечер. А большинство и вовсе зажило в итоге, как на собаке — даже не видно. Все эти отметины — странная штука, не поймёшь, останутся они у тебя или нет.
— И ты не собираешься рассказывать эти истории, даже если у нас весь вечер?
— Именно.
Парнишка взял полотенце, висевшее на гвоздике в комнате и зашагал прочь. Старик оглянулся и заметил, что на худощавом теле не было ни единого изъяна — ни шрамов, ни рубцов, ни растяжек, ни синяков — идеальная пустота Только вот… Что-то странное скрывалось за отросшими волосами на затылке. Что-то красное.
— Что это у тебя на шее?
— А? Ничего.
Парень закрыл рукой то самое место, кажущееся Хану подозрительным, и медленно, как бы невзначай, зашагал вперёд.
— Раз расспрашивал о моих шрамах — расскажи о своих, — не отставал наёмник. — Что там?
— Там… Там моё имя, — ответил тот безразлично и холодно. — И это тоже… очень личное. Пойду, — не дожидаясь новых вопросов, Мальчик закрыл дверь, оставив старика наедине.
С каждой секундой, проведённой в воде, у охотника появлялось два желания: забыться и просто начать заново. Он всю свою жизнь поражался тому, какое удивительное спокойствие окутывало его разум, стоило ему зайти в воду, но в тот день то самое спокойствие было агрессивным, слишком желанным — хотелось смыть с себя всё, что можно. Смыть грязь, смыть горечь, смыть мысли, смыть весь тот день, что шёл до «сегодня» и сделать так, чтобы никогда и не было вчера. Через час оба путника вернулись в дом, освещаемый небольшими фонариками, наполненными животным жиром.
— Вот здесь и располагайтесь, — Ван Реммер указал на два дивана в прихожей. — Не полноценные кровати, конечно, но…
Наёмник, сняв ботинки, лёг на диван — ноги по самые колени свисали на пол. Для Мальчика же такой размер дивана был точно вровень росту — метр семьдесят с чем-то. Умастившись на скрипучие пружины, Уилл перевёл взгляд на Реммера, говорящего с Парнем. Увидев странную позу своего гостя, хозяин дома легко улыбнулся — видимо, настроение у него было действительно шутливое:
— Знал бы, что приедут двухметровые гости — вытащил бы гроб.
— Метр девяносто четыре, — констатировал Хан, ёрзая по ткани, — не так уж и много. Сравнительно.
— Шутишь, что ли? Я выше тебя, наверное, никого за жизнь не видел. Погоди… Вы помылись и надели грязную одежду? — оба отдыхающих молчали в ответ, но, впрочем, по глазам и так всё было понятно. — Ну и зачем тогда вообще мылись, а? А ты-то — взрослый мужик же, понимать должен.
— Стирку в услуги ты не включал.
— Знаешь!.. — зло ткнул в его сторону мистер Ван. — Не всё в этом мире имеет свою цену, — «Всё, — тут же пронеслось в голове у того, — Всё и все», — могли бы просто попросить. У тебя рубаха вообще на ошмётки после встречи с медведем похожа.
— Чем богаты.
