Многие знали о том, как сильно Кардинал любил животных — гораздо больше, чем людей. Поговаривали, что он мог избить раба до полусмерти лишь за то, что тот не досыпал скоту еды, оставляя немного себе. Однако, кроме любви, Генриха также переполняло желание обладать, доминировать — он часто загонял «строптивых» скакунов, если те ему не подчинялись, и мог удержаться практически на любом быке, доведя рогатого до обморока.
По крайней мере, так было до тех пор, пока он не повстречал Дьявола — резвого, чёрного, неподвластного, как убеждали, никому скакуна в самом рассвете его сил. Уильям много раз видел то чудовище — почти двухметровый рост, обхват туловища — метр девяносто, и вес около шестисот килограмм. У мужчины сразу загорелись глаза. Попыток усмирить дух своего соперника и подчинить его было великое множество — даже сам всадник не назвал бы их точное количество, но успешных среди них не было. Отец скакал на той лошади так часто, как мог, и возвращался, едва восстановившись.
Однако, всё изменил один заезд: осенним дождливым днём две тысячи пятидесятых годов Генрих предпринял опрометчивое решение — соревноваться с тем демоном в грязи. Вернее, он даже не обратил на то внимания — был поглощён духом поединка. Как он сам пересказывал, то был самый длинный в его жизни бой — Дьявол пытался скинуть его, становясь на дыбы под неимоверным углом; брыкаясь, словно хотел достать задними копытами; пытаясь зацепить зубами кусок костюма и опрокинусь с седла — всё было бесполезно. Но в один момент, почти под самый конец, когда оба были вымотаны слишком сильно, чтобы думать, конь подскользнулся в грязи — его тело накренилось прямо у забора и начало падать.
Дьявол сломал себе ногу в тот день, а Гаскойну переломало спину о деревянные ворота, что служили въездом в загон и на которых, как поговаривают, с того дня недоставало одной шестёрки — обвалилась от удара. В последствии копыто Дьяволу пришлось ампутировать, заменив самодельным протезом, а самому Отцу — пересесть на коляску. После он отказался убивать животное даже из чувств мести. О, нет — оно стало ему близким, наверное, даже самым близким другом и символом — что за всё, как он сам и говорил, приходиться платить, что бой иногда нужно останавливать, потому что в нём не будет победителей. Дьявол прожил достаточно долгую, для лошади, жизнь — сорок два года. Отсюда и название: «Дьявольское ранчо» — «Ранчо 666».
— Так что там со Смитом, Уильям? — Отец довершил свою порцию и тут же вернулся к старой теме. — Объяснись, если желаешь помощи.
— Ты действительно так просто отпустишь всё то, на что только что был так зол, если услышишь то, что я тебе скажу? При всём уважении, Генрих, ты — злопамятная с…
— Сallate, — отрезал его старик. — Не рой себе могилу. Да, я не забываю обиды, mercenario. Не забуду и то, что ты поступил как последняя puta, воспользовавшись моим доверием к твоим словам. Рад ли я тебе? Возможно. Захочу ли я видеть тебя ещё раз? Нет. Не надейся также, что я тебе поверю на слово — прежде, чем отправляться куда-либо, ты с моими людьми проследуешь ко мне, чтобы я убедился в честности твоих слов.
— И каким, скажи?.. А… Джанет?
— Джанет. Я знаю, как выглядит эта женщина. Впрочем, продолжим: сделка, как ты и сказал, будет выгодна нам обоим — не один ты идёшь сейчас на поводу у выгоды, — старик пялился пустым взглядом в окно, наблюдая за тем, как пыль разносит ветром в серых небесах. — Так что si — я временно закрою глаза на твои поступки. Но награду за твою голову не сниму. И как только ты выполнишь свою часть — выгоню тебя в шею… И не говори, что ты ожидал другого.
— Я и не ожидал — удивлён, что до сих пор цел.
— Maravillosa. Тогда пусть каждый выполнит то, что должен для благоприятного исхода, и закончим на этом. Si? — Уилл кивнул. — В таком случае, хватить ходить вокруг да около — говори.
