— Именно, — он остановился и, жестом остановив попутчиков, вслушался в ночь, однако ничего не произошло. — Осознав всю опасность такой «силы», они откололись от Эволюции и основали группировки с абсолютно противоположной идеологией, где превращение — способ медленно убить неугодного им. Но мы не об этом — мы о том, что именно после массовых смертей опыты приобрели такой вид, какой имеют сейчас.
— Если всё началось в сорок втором, плюс пять-десять лет… Ты же появился в дверях Дарвина примерно тогда?
— Динь-динь — найдена «Правильная мысль», предмет эпической редкости!.. Да. И именно из-за этого я довольно много знаю. В то время, как я прошёл их проверку, второе поколение детей было уже на подходе. Помнится мне, тогда их было гораздо больше двадцати — у них не было чёткой технологической схемы, но они додумались «вывести» (хорошо, что я при этом не присутствовал) из почти-высших новых детей, предположив, что те будут обладать неким процентом симбиоза с паразитом.
— И?
— Что «И»? Или ты не видишь того, кто идёт от тебя по левую руку? Отчасти, правда. Я не особо вчитывался во всю ту научную муть, что видел в макулатуре, но речь шла о генетических изменениях в цепочке ДНК у новорождённых, — голос Ворона постепенно становился хриплым на морозе. — Плюс, их начали подвергать «испытаниям» с самого детства — в то время, когда шло развитие их организма. А, кстати, второе поколение — это «отец» Айви и его братишки. Впрочем, как и все остальные — детей начали собирать в «братьев» да «сестёр», вне зависимости от их родства — просто для того, чтобы старшие смотрели за младшими, исполняя роль нянек и внушая некую бессознательную правильность всего происходящего. Что же до меня… Все в Эволюции знали, кто я такой, или, как ты выражаешься, что я такое, а потому вместе с опытами им начали вливать и мою кровь, — Ви оглянулся. — Я же сказал, парнишка: ты — мой. И твоё поколение — третье, как я понял — является, пока что, последним.
— Зачем это Дарвину и его дружкам, если детей всё равно ничему не обучали, и они, как ты выразился, «изначально не вакцина»?
— Обучают искусству убивать и прочим наукам только самых лояльных и только после того, как выведут новое поколение — я сам учил нескольких. Зачем это Дарвину, а позже и Отцу? Как я сказал, ребята отчаянно пытаются вывести вакцину, работающую превентивно — ещё до заражения. Но они хотят её только для себя. Почему «изначально» нет? Умолчу — моё право не говорить. Скажу лишь, что это — один из их удачных экспериментов, — внутренний двор одного из двухэтажных домов, наконец, показался. — Даже, вернее, не совсем их. Если отправить Ви к Гренладнии и рассказать, каким методом проходят опыты — они больше не будут нуждаться в напыщенных ублюдках из США. И да, я сейчас это не просто из-за желания поделиться рассказывал — мотай на ус, парень, — тот непонимающим взглядом таращился на Эммета.
— Запоминай, — перевёл Уилл. — И всё же одного я понять не могу: за что ты так ненавидишь Эволюцию? Ты же был с ней… декады? Разве?..
— За то же, что и все, — перебил его Ворон. — Только во много раз больше. Хочешь потешить любопытство — используй слухи. Захочешь узнать правду — будь готов за неё умереть, — они сели в машину, и двигатель заревел. — Конкретная развалюха, — прокомментировал тогда Джонс, занимая сиденье штурмана. — Мне нравится.
Некоторые время пришлось колесить по городу — стаи, сновавшие тут и там, искали себе пристанище на ночь. «Середина ноября, а они ещё здесь… Не всем хватает места на тёплом юге», — и действительно: с каждым годом заражённых становилось всё больше. Они были здоровее людей физически, не болели многими болезнями, что были столь присущи людям, а есть могли куда более разнообразные блюда, так что то, что Канада в середине ноября была полна мертвецов, уже давно не удивляло.
«Вы будто просто сломались где-то внутри, — слова всё не уходили у Уильяма из головы, пока тот вёл. — Вы будто просто сломались где-то внутри…», — насколько нужно было быть сломанным, чтобы заметить это? Чтобы другие заметили? Насколько было нужно низко пасть, чтобы осознать глубину своего падения?
Он смотрел вдаль с мыслью о том, что уже давно ничего не чувствовал, убивая. Каждое его нажатие на курок, каждая отнятая человеческая жизнь с самого сентября и много лет до этого — всё происходило, как должное, как… само собой разумеющееся.
Насколько было известно Уильяму, никто вообще старался не думать, нажимая на курок, потому что то приносило боль. «У него есть родственники»? Но и у того, кто жал на курок, они тоже наверняка были. «Это необязательно»? С того момента, как один оказался на мушке другого, это уже не необязательно, а неизбежно. Как лев-вожак, убивающий всех львят предыдущего вожака; как птенцы, выталкивающие своих братьев и сестёр из гнезда с самых первых секунд рождения; как акулы, убивающие друг-друга ещё в утробе — убийство стало просто инструментом влияния, неизменным способом изменить надоевший порядок вещей или склонить весы на свою сторону.
