Нельзя было точно сказать, когда это произошло — никто не заметил. В тот момент, когда люди начали убивать ради забавы? В тот, когда убийство стало обрядом посвящения? Ещё раньше — когда убивали, потому что боялись заразиться? Когда военные палили по гражданским, отказывающимся соблюдать изоляцию? Когда во время разграбления магазинов в первые месяцы кого-то случайно затаптывали в давке? Когда?
А, быть может, всё было ещё раньше? До паразита? До пандемии? До цивилизации? Всё своё существование Человек Разумный старался показать своё превосходство над животным — интеллект, культура, мораль, философия и понимание собственной важности — люди отрицали свою звериную сторону настолько сильно, насколько прогрессировали вперёд. Но… смогли ли они это сделать хоть в одну секунду своего существования? Удалось ли им, и правда ли, что то, чем стали люди в две тысячи восемьдесят четвёртом, было лишь вынужденной мерой? «Да… Мы точно просто сломались где-то внутри».
*Через четыре часа, Санон, пригород Квебека*
— Всегда говорил: я предпочитаю лошадей — Ворон держал ворота гаража, пока Уильям загонял авто. — Давай быстрее — спина и у высших болеть может!
— Не ной. Вообще повезло, что на дорогах нет рейдеров.
— «Повезло», — ага. Повезло ему, — с глухим ударом и грудами пыли вход внутрь оказался вновь закрыт. — Так говоришь, будто все люди исчезли по магии своей — каждый, кто пытался так наживаться, заканчивал на дереве с кишками наружу. Это как камни в почках — рано или поздно вымываются, если не становятся слишком большими.
— Тебе ли говорить о?..
— Нахер иди, а? Лишь бы прикопаться. Нет, чтобы вынести главную мысль, понять мораль — ты, как пристарелый старпёр просто… — Эммет, активно размахивая руками и бубня себе под нос, поплёлся в треснутый от оползней дом.
— Пошли, пацан… — Айви всё также молча сидел в машине. — Знаешь… Нельзя вечно…
— Замолчи, — отрезал он. — Пожалуйста.
— Хорошо. Я же совсем не… Хорого. Тогда я… Пойду, пожалуй? — кивок послужил ответом. — Если что, мы…
— Иди. Я догоню.
«В каком-то смысле, он лучше нас обоих, — Хантер открыл дверь в дом и пошёл на шум и брань. — Лучше многих в этом мире. Возможно, он и не знает многого; возможно, он глуп и наивен для этого мира не по годам, но… — Ворон осматривал прогнивший от сырости диван и разодранное какими-то мародёрами кресла и кровати. — Но он больше человек, чем кто-либо в его возрасте. Он выше на голову не умом, но сердцем… Хорошо, что Гренландия существует — здесь ему было бы слишком тяжело».
Мужчина собрал всё покрывала и вообще любые ткани, что смог найти в доме, и радостно, почти по детски плюхнулся на распоротую кровать. Действительно: если бы не глаза, его нельзя было бы отличить от самого обычного жителя Нового мира — уставшего, находящего счастье в каждой положительной мелочи, живого… Но это только, если бы не его глаза — в них отражалось слишком много, а жестокая правда будто бы светилась изнутри.
— Вот это я понимаю — условия! — постучал он ладонью по старой мебели. — Как в чёртовом королевском дворце, да простят меня англичане!
— Ага. Охренеть просто, — он сел за старый деревянный стул, скрипящий и шатающийся от самого ветра.
— Не бузи.
— Констатирую.
— Ты родился с такой серьёзной мордой, что ли? «Констатирую», — констатируют смерть, — тот беспечно улыбнулся. — Впрочем, не в наши времена — в наши только проверяют контрольным выстрелом.
— Остроумно. И да, я роди…
— Боже… А где в твоей голове функция «юмор»? Включи, будь добр, — Уилл лишь сказал себе, что не стоило расслабляться ни при каких обстоятельствах. — Ещё и этот чёртов дождь.
— О, ну уж это скоро пройдёт — можешь не жаловаться.
— Кто знает, кто знает… Знаешь, дождь может идти вечно. Об этом не все в курсе, но я точно знаю: дождь может идти вечно, — охотник лишь ухмыльнулся в ответ и вспомнил, что приобрёл пару самодельных спальных мешков в Монреале — наконец его ждал здоровый сон. — Скажи… Между нами, как говорится, — вдруг приподнялся Ворон. — Ты же соврал насчёт своего первого убийства?
— Отвали.
— Я же это не для того, чтобы потом пацану разболтать — просто ответь мне… как человек, что ли? Как тот, кто не я: тебе действительно было трудно убивать впервые, или это был просто способ подбодрить?
Хан молчал, смотря в пол. В его воображении вновь возникали те самые картины — отрезанная переносица и выпавший глаз Габриэля, катящиеся по пыльной земле. Он стоял и думал, изменилось ли что-то в его мыслях со временем, изменилось ли отношение к поступку, совершенному им. Он вновь взглянул на своего собеседника и произнёс ответ, но адресован он был вовсе не сидящему на диване перебежчику, а ему самому — Уильяму Хантеру:
