— В вагоне, наверное, — процедил он сквозь зубы. — Значит, жив. Действительно жив.
Только он хотел отпрянут от любопытного пейзажа и искать способ попасть наружу, как его зрение, пришедшее до конца в себя, заметило что-то странное: на одной из крон деревьев была вырезана неровная надпись. Криво проходя сквозь слои дерева и разрезая мелкие ветки, она вещала собою лишь одно слово: «Жди». Нарезав пару кругов по сооружению, он решил: «Это не может быть совпадением, а если это и так, всё равно план побега, пока что, не идёт мне в голову». Он осел на стену вагона, что была напротив света и задумался о своём. В голову лезли мысли. Впервые за это время. И вопросы.
— Почему же я не выстрелил? — сказал он сам себе, анализируя последний в его памяти день.
— Мне, вот, тоже это интересно… — знакомый голос прозвучал во тьме другого конца вагона. — Почему ты не выстрелил? Мог ведь, не правда ли?
— Да, мог. Но не хотел.
— Странный ты, — из темноты появилась уже надоевшая ему в его бытность пилигримом фигура, освещаемая единственным лучиком света, — ты убиваешь всё, к чему прикасаешься, не щадишь стариков, не чувствуешь сострадания к женщинам, плюешь на судьбы детей… Откуда? Откуда, скажи мне, ты берешь то, что заставляет тебя поступать так необдуманно?
— Не знаю. Может быть из-за того, что она ни разу не попала, я решил, что принялась стрелять она по людям недавно… Значит, для неё было не всё потеряно — ещё был…
— Второй шанс, да? Это Он мог сделать такое. Он был способен — не ты. В его сердце нашлось место тому, что люди называют «справедливостью» — не в твоём. Ты — наёмник — для тебя нет такого слова. Нет «сострадания», нет «ненависти», нет «любви». Ты — оружие. Ты должен был это понять в тот день.
— Но почему нет? Я всю свою жизнь не могу понять ответ на этот вопрос: почему я не чувствую, что выбранный мною путь — правильный? Всё время ощущаю себя…
— …чудовищем? — докончила фигура, сев с ним рядом и положив руку на оттопыренное колено. — И не зря. Вот, думаешь, ты спас эту Девочку — наставил на путь «праведный» и всё тому подобное… Но что, если всё совсем по-другому? Что, если военные её не примут, а отпустят в город, когда раны заживут? Она вновь найдет банду. Вновь выйдет на крышу и начнёт стрелять с ещё большей точностью, понимая, что лучше не промазывать. Не потому, что захочет, а потому, что таков мир. Ты — в вершине его эволюции: оружие, убивающее, чтобы жить — такой же как все, но принимающий свою судьбу, не дающий волю эмоциям… На бумаге.
— Если бы в этом мире всё было так, то меня бы здесь не было. А может…
— Нет! — силуэт резко поднялся, вздымая облака пыли и загораживая собою свет. — Наивный идиот! Даже думать не смей! Уж кто-кто, а ты-то должен знать самого себя — эгоист, — темп голоса замедлился и снизился, но звучал по-прежнему грозно. — Нет места ничему человеческому, кроме порывов этого самого эгоизма — закончились добрые люди, ушли вместе с Ним в ту безымянную могилу! Остались лишь такие, как ты… — фигура указала пальцем на Хантера и села напротив него — под просветом, — люди, которые делают что-то только из своих побуждений. Вот подумай: ты убил Джефферсона — за что? Из-за доблести? Из-за чувства долга? Нет. Ты убил, потому что хотел — понимал, что скоро сдохнешь сам и не допускал даже на йоту возможности того, чтобы эта тварь ходила по земле после тебя — тварь, на которую ты сам стал похож. И убил медленно — не «просто пуля в голову», как ты рассказал Джею, а с нечеловеческим, мать твою, садизмом. О, дальше — Джеймс: что, из добрых, скажешь мне, побуждений, ты взял к себе в напарники этого юнца? Хотел поступить так же, как Он, выкупив какого-то незнакомца из лап смерти? Нет, о нет… Когда военные собирались расстрелять его, появился ты и внёс залог лишь ради одной цели — чтобы он пристрелил тебя, если ты обратишься. Более того! — фигура расхохоталась. — Там стояла целая рота, а ты выкупил только его… — смех не прекращался, — из-за одинаковой группы крови! Ты забыл, а?! Тебе напомнить?! Полтора десятка пацанов расстреляли и скинули в грёбаный Атлантический океан у него на глазах, а он остался! Всю его семью сожрали одни чудовища, друзей расстреляли другие, а его жизнь забрало третье — ты! Да, ты давал ему шанс свободу и «свой путь», но, как ты думаешь, он бы принял его?! Думаешь, он отстал бы от тебя тогда, в Калифорнии, когда ты «дал ему шанс», а, говнюк?! Нет, конечно же нет, — силуэт перешёл на шёпот, совсем осев у стены. — А девочка? Ты спас её, потому что так было правильно, или потому что ты хотел почувствовать себя героем? Белокрылым ангелом, летящим с небес перед своей скорой кончиной? Именно. И вот, во что ты вляпался: чуть не сдох, ещё можешь стать заражённым, безоружный, запертый, беспомощный. И это только за последний месяц. Ты не герой — Он герой, Он был им. Хватит подражать. А если и подражаешь, то делай это правильно, а не рискуй шкурой ради слабых: «Не каждый заслуживает второй шанс, но каждый заслуживает шанс на то, чтобы добыть его». Ты ведь помнишь, как ты выбил для себя свой? Как ты высек его?
