— Товарищ капитан…
— Что?
— Спросите у них…
Капитан кивнул и выдернул из держателя на поясе похожую на мыльницу китайскую рацию-«шагалку» — лучшее средство связи в пределах протянувшихся на многие километры полос, рулежек и «точек» авиабазы Энгельс.
«Уоки-токи» пискнул, захрипел, и уже через секунду на зов капитана откликнулся тот же «Второй», один из инженеров полка. Оба «Ту» горели так тихо, что это не сопровождалось ничем, кроме негромкого треска и шипения, похожего на змеиное. Капитан поднял рацию на вытянутой руке перед собой, и слышно было всем.
— Да, Шестнадцать, слышу вас! Поле накрыли кассетными боеприпасами. Нас фугасами…
— Что? Что он сказал?! — почти закричал один из лейтенантов, и Сыроватко не глядя, но с силой ткнул его кулаком в бок.
— Семнадцать или восемнадцать ракет, шли двумя группами с северо-северо-востока и… Х-х… северо-запада…
— Вы сделать что-нибудь успели?
— Кто, я «сделать»?..
— Нет, вообще?
— Ревун дали! До «Шилок» две минуты бежать, никто просто не успел… И «Эски» не успели поднять в готовность, не было же никакого предупре… Х-х…
Рация зашлась хрипом. Все молчали.
— Иван, вы там целы? — очень странным, деревянным голосом спросил капитан.
— Шестнадцать, тут черт знает что… Ты слышишь?..
— Слушаю, Второй! Вы целы там? У нас двое убитых. А наземный экипаж четвертого — весь «двести». Повторяю, наземный экипаж четвертого — весь «двести»! Приказания! Какие нам будут приказания?!
— Понял вас, Шестнадцать. Приказаний ждите, ждите!.. У нас хреново. На точке два десятка только «двухсотых». Разбило вышку и штабное здание… В дыму все, «трехсотых» выносят до сих пор… Х-х… и завалило… Про ваш экипаж не знаю ничего, но многих… Х-х… совсем…
— Что? Как командиры? Костюнин жив?
— Не знаю! Тут черт знает что сейчас… Х-х…
На этот раз ничего не удавалось разобрать секунд двадцать, несмотря на все переспрашивания, но когда голос снова пробился через хрип, услышанному не поверил ни один человек.
— Как? Как ты сказал? — прокричал лейтенант Сыроватко, вцепившись в руку капитана и почти выдрав у того рацию.
— Дома накрыло… Как раз наши… Я жене отзвонился, когда понял… Она с детками к «Молоку» ходила, а там позади дало — и все село…
— Что? Что село?! — заорал Сыроватко безумным голосом. Капитан попытался выдернуть у него рацию, в которую тот вцепился клещом; ухватил свободной рукой за плечо, развернул к себе. Лицо у лейтенанта было белым как снег, на нем дико, страшно смотрелись огромные неживые глаза.
— Дома… Дома офицерских семей, общежитие…
— Нет!!
Лейтенант отпустил рацию, и вдруг молча, как мягкая кукла, осел на бетон. Судец с недоумением увидел, как ударилась о плиту его голова, увидел, как от этого отлетела в сторону фуражка с летной «капустой» на тулье. К упавшему бросились, попытались привести в чувство; сам же он одну секунду за другой стоял, как оцепеневший.
— Так, все ко мне!
Машинально старший прапорщик перевел взгляд на капитана, потом снова посмотрел на остальных. Они разгибались, оставив Сыроватко в покое, — тот уже мотал головой и стонал.
— Стройся!
Они построились — неловко, неровно. Застыли, ожидая команды.
— Разбиться на две группы! Старшие — старший лейтенант Енгалычев, лейтенант Сергеев! Вдоль летного поля, бегом влево и вправо, потом ко мне. Оценить внешнее состояние боевых машин, доложить о видимых повреждениях и потерях. Лейтенант Сыроватко остается со мной. Туда и сразу назад, поняли? Бегом, марш!
Они все сорвались с места, оставив капитана и безумно мычащего и раскачивающегося лейтенанта позади. Старший прапорщик ощутил мгновение радости — ему отдали приказ, и это сразу сделало все проще. Их никак не делили, но старший лейтенант Енгалычев стоял ближе к нему, и он последовал за ним. Бежать было трудно: ноги в тяжелых штанах заплетались, ветер лез в ноздри и рот, и Судец быстро начал задыхаться. Сначала они обогнули горящие машины их назначенной в полет пары, потом побежали по направлению к следующей. Даже отсюда было ясно, что те два «Ту» тоже накрыло, а когда они подбежали ближе, это стало совсем очевидным. Одна из машин была покрыта пробоинами с носа и до хвостового оперения, но не горела, а только дымилась. Вторая, стоящая чуть дальше, пылала так же, как и две первых: сильно, ярко и бездымно.
— Стой, кто идет?!
Часовой побежал им навстречу, выставив перед собой АКМ с примкнутым штыком. Штык мотало из стороны в сторону — молодой парень едва держался на ногах.
— Свои, дурак!
Часовой ничего даже не ответил, только приподнял ствол автомата, когда старший лейтенант и старший прапорщик подбежали ближе.
— Кто?
— Рядовой Петрищев… Не подходи!
— Дубина! Старшему караула доложил?
— Так точно. Тот обещал машину прислать. Я вот жду!
Рядового шатнуло в сторону, и он едва удержался на ногах.
— Что еще видел?
— Я не знаю! Все затрещало, потом самолеты обсыпало такими штуками, как здоровые бутылки от пива, под парашютиками. Потом рвануло!
— Знаем. Там так же.
— Там? Там где? Это что вообще?
