За мостом уже пошел цирк. За ним – мрачный Михайловский замок. Напротив, за рекой, домик Тургенева, откуда Пушкин глядел на «приют угрюмого тирана, забвенью брошенный дворец». Перед ним изогнулся красивый зелено-золотой Второй Инженерный мост – без воды под ним. Тут раньше проходил ров, который должен был защитить Павла, но не защитил. Дворцовый переворот, с убийством. После его засыпали… ров, я имею в виду.
Коля-Толя нервно позевывал, и взгляд его уже был угрюм: ну их, эти гербы! Кровью пхнут.
Нас замотало у развилки Мойка – Фонтанка. Шумные уточки окружили нас. По Фонтанке в Неву – и в Ладогу?!
– Дай! – вдруг бешено заорал Никита, хватая штурвал.
Он стал лихорадочно сворачивать в Мойку… Не уплывем из города! Нет.
– Так я туда ж и хотел! – Коля-Толя обрадовался.
По городу будем шастать: тут все под рукой. Мы вплыли в тихую Мойку. После встречного ветра на просторах Фонтанки тут казалось тихо. Было солнечно, тепло. С тихим шелестом откупоривались уши, закупоренные на ветру. Мы постояли… Блаженство! Пушкин здесь прохаживался, в домашних туфлях. Писал: «Летний сад – это мой огород».
Дальше мы потрюхали не спеша – мимо фасада Михайловского за зеленой лужайкой, под Лебяжий мост. Ручка сектора газа на нижней отметке, движок ласково журчит.
Между Марсовым полем и Михайловским садом, под Вторым Садовым мостом выплыли наконец туда, куда я стремился.
Здесь, у места вытекания канала Грибоедова из Мойки, – удивительное место, сельское почти. Берега – травяные скосы, заросли кустов. Приятно тут лежать, беззаботно закинув одну босую ногу на другую, не думая ни о чем. И если не поднимать глаза на желтую громадину дома Адамини, низко глядеть, то напротив – такой же травяной скос, и можно вообразить себя в деревне.
– Причаливай! – крикнул я.
Никита глянул на меня с благодарностью. Тут по каналу Грибоедова до его дома рукой подать. Может, тут, от дома невдалеке, и отстоим свою независимость?
Мысли кусают, как лосиные мухи. Впрочем – и мухи тоже. Коля-Толя шустро в трюм залез и вылез с лосиным мясом в тазу. Нашел-таки тазу применение! И мясу. Чуть в сторонке, под фальшивым мостом, под которым так ничего и не протекало, рынок толпился. Сувенирный. Сувенирами там торговали, матрешками с лицами руководителей, причем и матрешками тех лидеров, которые еще в будущем придут. Во проницательность! Коля-Толя подался туда, с ногою в руках, положив ее в таз.
– Не продешеви! Ждем! – благословил его я.
Ничего не сказав, наш коммивояжер скрылся. Как-то тревожно стало опять. Чуть рынком запахнет – так тревога. Лося уже нет… а лосиные мухи кусают. Особенно в голову. За лосей принимают? Может, и у нас скоро вырастут рога?
Мы с Никитой воровато переглянулись. Бог с ней, с ногой! Может быть – по домам? Рукой ведь подать!
…Не удалось-таки лося реализовать! Коля-Толя прибежал встрепанный, весь в крови (надеюсь, в лосиной?). Сел на берегу.
– Выеживаются! Якобы искусство там у них! Да за такое искусство…
– А ты разве не знаешь, – я спросил, – что высокое и низкое – несовместимо?
– Где низкое-то? – Он обиделся. К Никите прицепился: – Вот ты возвышенным занимаешься… облаками… Молниями всякими.
– И что? – Никита напрягся.
– А то. Пока в отпуске ты, от природы отвязался – вон какая погода стоит!
Коля-Толя захохотал. Никита взвился. Пришлось мне вступиться за него.
– Ты не очень-то тут! – Коле-Толе сказал. – Распоясался! Ты у нас на борту… в статусе персидской княжны!
– Что-то не вижу я тут Стеньки Разина! – он дерзко ответил.
– Увидишь! – рявкнул Никитон.
Врубил двигатель. Коля-Толя с лосиным тазом еле запрыгнул на борт.
– Ну что? – проговорил Никита насмешливо. – К бате-коммунисту тебя?
– Никогда! – гордо Коля-Толя вскричал.
Под сенью громадного Спаса-на-Крови Никита выруливал на канал Грибоедова. Ну что? Замыкаем круг?
– К жене-начальнице рулишь? – произнес Коля-Толя проницательно. Въелся в нашу жизнь!
Никита резко переложил руль. Чуть не опрокинувшись, вернулись на Мойку… Еще один сделаем кружок?.. Свободное плавание, никуда не спешим. Коля-Толя держался гоголем. Видимо, был уверен, что мы под его руководством от рынка к рынку плывем.
– Правее презерватива держи! – указал он.
Никита назло взял влево – и сел на мель.
– Фуфло! – вскричал Коля-Толя.
Пришлось спрыгивать, проталкивать в ледяной воде. Столкнули. Дрожа от холода, взобрались. Надо срочно брать моральный реванш.
– Ну что? – сказал я ему. – Куда ты теперь? Валютный рынок (как раз проплыл за бортом, с матрешками) не принял тебя! На Сенной тебя горные орлы ждут. Даже неродной папа не любит тебя!
О тщеславных планах его, связанных с тазом, я уже не стал говорить.
– Вечный «скиталец морей» получаешься?
– А вы нет?
О, мы да. Плыли под Конюшенной церковью, где Пушкина отпевали (и где в тот год, когда мы плыли, еще не было креста), но Коля-Толя уверенно перекрестился. Мы торопливо сделали то же. Укорил нас.
