Проплыли Мойку, 12. Недавно я там в пушкинской квартире был. Такой близкой кажется Мойка из окон – рукой достать. Смотрел Пушкин на Мойку – как не смотреть? Жаль, нас не видел, таких молодцов! Вплыли в широкое гулкое пространство под Певческим мостом. Запели.
Доносился уже шум Невского. Кажется, где-то неподалеку и я живу… но друзей своих кинуть не могу. Тут, кстати, для Никиты торжественные места. Под Зеленым мостом проплываем, бывшим Полицейским, называвшимся так в честь полицмейстера Гнучева, прапрадеда его матери. Будь, Никитушка, так же тверд, как твой предок.
Есть старинная гравюра у меня – это самое место, и солнце там, как сейчас, и такие же тени от гранитных столбиков набережной. В прошлом оказались. И заодно узнал время на той гравюре, глянув на ручные часы: ровно половина четвертого, как сейчас.
Мост как раз красили из распылителя, ясное дело, зеленым… больше этот мост известен как Зеленый мост. Пригнуться пришлось… И – вынырнули дальше на Мойке. Слева – Строгановых растреллиевский дворец. Справа – Дом Елисеева. В двадцатые годы – «Сумасшедший корабль», куда гениев всех согнали, чтоб были под рукой. Гумилева арестовали тут.
Слева – усадьба за решеткой.
– Дом призрения сирот! – Коле-Толе сказал – вон скульптура под крышей, символ этого заведения – пеликан, разрывающий грудь и кормящий своим мясом птенцов. Ныне тут учат будущих педагогов, призывая их следовать примеру пеликана. А здесь бюст Бецкого стоит, большого деятеля. Он тут дом для сирот и учредил. Между прочим – Трубецкого внебрачный сын. Тот и образование ему дал, и имя. Точней – фамилию. Правда, несколько усеченную. Трубецкой-Бецкой. Такую давали незаконнорожденным. Елагин-Агин… Замечательный, между прочим, художник был!
– Пушкин-Ушкин! – Коля-Толя мрачно усмехнулся.
Красный мост, под шумной Гороховой, тоже красили. Коля-Толя, не захотев пригнуться, слегка «покраснел»… Надеюсь, не в политическом смысле?
Впереди самый широкий, Синий, мост – под роскошной Исаакиевской площадью. Поднебесный золотой купол Исаакия, Николай I верхом, за ним торжественный фасад ВИРа – Всесоюзного института растениеводства. После войны мама с папой из Казани сюда перевелись… и благодаря тогдашнему их порыву – я теперь здесь. Я застыл торжественно: самое важное для меня место! Синий мост тоже красят – свисает маляр в люльке. Пригнуться? Нет. Теперь краситься – мой черед. Я только зажмурился… Освежает! Синий мост надолго нас с небом разлучил… наконец вынырнули. Светлело постепенно, у самого выхода заиграла на своде золотая сеть от воды. Выплыли с боковой стороны ВИРа. Спасибо ему!
А вот здесь, на гранитных ступеньках, я обнимался… и помню с кем! Тут еще и гранитный столбик стоит – но не по этому случаю, а в память наводнения, с высокой зарубкой воды. Какое счастье, что не совпало это событие с моим посещением этого места… Кончился ВИР – в смысле, здание кончилось, а центр науки остался: еще ученики отца тут!
Маячит Фонарный мост. Здесь в Фонарной бане мы с Никитушкой мыться любили! Да и любим… Тут, может, плавание и закончим. Но не сейчас! Дальше – Почтамтский мост, (одно время – Тюремный), изысканное сооружение в стиле «модерн». А справа – серая конструктивистская громада, послереволюционный изыск – Дом работников связи, или – «Дом случайных связей» (ходили сюда на танцы). Помню «учителя танцев», учившего нас культурно танцевать – манерного, прилизанного, с орденом Красной звезды на потертом лацкане. Сколько уже было всего! Вон в тот маленький домик за Тюремным мостом (предпочитали, изгаляясь, его так называть), помню, девушку провожал, прижимал ее к мусорным бакам. Теперь там, похоже, детский сад. И тогда, видимо, был… Воспитательница? Не помню ее лица. Помню объятия, колотун, волнующий аромат мусорных баков. Надо бы гара-еры выпить – жизнь свою помянуть!
На другом доме увидел совсем другой эпохи след. Надпись – «Плиссе и гофре». Наши пятидесятые… забытые больше всех!
И вот – огромный желтый дворец. Юсупов тут с Распутиным расправлялся, в шикарных интерьерах. На другом берегу – однообразные Конногвардейские казармы… гвардия придворных служак. Мы – свободнее!
Поцелуев мост. За ним уже места менее шикарные пошли. Обшарпанный форт на островке – Новая Голландия, голый кирпич стен. Секретный завод в год нашего плавания. В высокие ворота не заплывешь: цепь болтается у воды. Раньше тут ставили паруса. Теперь тоже кое-что ставят – по работе приходилось там бывать. Один раз в пьяном виде мой друг-художник переплыл туда через канал Круштейна, бывший Адмиралтейский. Схватили его, скрутили. Пригрозили, что засекретят его и навек в Новой Голландии оставят. Поклялся, что зверски пьян и практически ничего не помнит, даже того, что туда приплывал… Выпустили его! И мы с Никитушкой тоже мечтаем рассекретиться, отсюда уйти. Поклясться каждый готов, что не помнит практически ничего. Но, однако, канал Круштейна (впоследствии – снова Адмиралтейский нас взволновал. Тянет нас в глубь производственных отношений, витающих тут. И катер наш, чувствуя стойло, туда косит! Справимся с управлением?
