Шаровуха прыгнула на него, но, к счастью, тут Коля-Толя наш с тазом оказался, отбил ее. Она отлетела на берег, упала в пух, и пух вспыхнул. А рядом бурлаки спят! Но Коля-Толя и там оказался, накрыл молнию тазом, потом не удержался все-таки, Никите сказал:
– Молния твоя тазом накрылась!
Никита задрожал, не зная, как реагировать – положительно или отрицательно?
– Выпусти ее, – прохрипел. Что значит – ученый!
Молния выскочила, как ошпаренная – и умчалась по Вознесенскому проспекту, на лету лишая невинности всех постовых.
Никита плакал, размазывая грязные слезы по лицу. Прощайте, высокие технологии! Наш удел теперь – «неуловимый ларек»!
– Ну пойду вздремну! – сказал Коля-Толя. – Устал я с вами.
Да – не хватает нам простоты.
– Держите – подарок! – Коля-Толя вдруг таз нам протянул. – Чувствую, без него вам хана! От чистого сердца оторвал! – Швырнул таз на палубу, отвернулся, слезы утер. Никиту поощрил персонально: чуб его растрепал. – Ты еще будешь у меня рыдать от счастья! – пообещал.
И оказался прав. Когда мы несколько дней спустя в Ладоге тонули, и тазом тем воду вычерпывали, и молнии отбивали, Никита рыдал.
Ушел Коля-Толя. Лосятину под мышкой унес. Видно, ей еще во многих удачных сделках участвовать предстоит.
Солнце позолотило воду, рубку катера, мух. Лосиные мухи необыкновенно размножились и почему-то не покидали нас. Нет ноги!.. А мухи почему-то повсюду. Скрупулезно рассматривал их. Маленькие «пегасики» с крыльями. Вдруг раздвигали хитиновый панцирь, вскидывали мутные крылышки, потом неряшливо их складывали – из-под чехла выбивались, как ночная рубашка из-под пальто.
Валялись с Никитушкой на корме. Дивный вечер. Лето выпускало свои прелести впереди себя. Только еще май кончается, а такая красота! Воду снова пухом закидало. И вдруг!.. Теперь «теплый снег» на воде раздвигала кастрюля! Под парусом к нам плыла! Никита возбужденно схватил подсачник, вытащил ее.
Мачта стояла в густом супе, на парусе было написано: «Эй! Дураки!» – и прилеплены фотографии наших жен. Отыскали нас! Причем без труда. Знали, что далеко не уплывем. Не ошиблись!
В полном молчании съели суп.
– Ну что… сдаемся? – как более мужественный сказал я.
Мухи весь катер облепили!
– Нет! – в отчаянии Никита вскричал.
Свалился в каюту, выскочил оттуда с ружьем. Вскинув стволы, выстрелил. «Бурлаки», спящие на берегу, не пошевелились.
Зато мухи все враз затрепетали крылышками – и подняли нас! Катер оторвался с легким чмоканьем от воды, лопнул канат. Сперва мы прямо над пухом летели, потом стали забирать выше, перевалили приземистый амбар с черной надписью «Деготь. Совковъ». Летели по Вознесенскому проспекту, на высоте машин. Оттуда глядели на нас, зевая. Подумаешь – в Петербурге-то! – не такое видали.
Пролетели между Эрмитажем и Адмиралтейством. Самый широкий разлив Невы, за ней – Ростральные колонны с пламенем наверху. Сегодня же День города! – вспомнил я.
Мухи к солнцу начали поднимать. Туда еще рано нам… на воде охота пожить! Никита выстрелил из второго ствола – и мухи нас отпустили, и мы с размаху шлепнулись в воду, как раз на развилку между Большой и Малой Невой, где спаренные, раскачивающиеся два буя обозначают водоворот, свальное течение. Но нас не замотать! Врубили мотор – и вырулили на фарватер. Ну и ветер тут! Мы подходили к Петропавловке. Волна, просвеченная солнцем, вдарила в грудь Никиту за штурвалом, промочила его насквозь и выскочила за плечами его золотыми крыльями, как у ангела на шпиле. Плывем!
Троицкий мост с роскошными «канделябрами» нависал впереди. Влево лукаво манила Кронверка… Хватит! Были уже: Кронверка, Карповка с их лукавыми извивами… Оттуда уже приходила зараза, загубившая нашу предыдущую экспедицию месяц назад. Хватит того, что из-за этой Кронверки мы потеряли друга, нашего любимого Игорька, и теперь вышли в плавание без него. Хотя и до той роковой экспедиции первое облачко набежало уже…
