«Жить хорошо! – пришла мне в голову вполне естественная мысль. – Но почему же иногда возникает зло? Это ж требует усилий, активных действий! Зачем? Ведь сама по себе – жизнь прекрасна!»
И тут же эта гипотеза получила подтверждение. Слегка приустав и, может, от этого слегка приуныв, я зашел в стекляшку-столовую, нагретую солнцем, и только сел, как из-за соседнего столика ко мне радостно кинулись два местных жителя с золотистой бутылкой коньяка.
«Выручай, друг!» Я уже понял их мысль… но, как оказалось, не до конца. «Ну… садитесь». Я вежливо встал. «Да не можем мы! На работу опаздываем! Заказали вторую бутылку, не рассчитали». – «Ну-у…» – «Да мы оплатили, не бойся!» – «Тогда могу». – «Ну спасибо!» Они еще и благодарили меня. Помню то счастье! И не забуду вовек. Что же ты приуныл-то? Из-за того, что ты сейчас не в Молдавии? Да какая разница!..
Мобильник зазвонил, прерывая воспоминания. А собственно, зачем прерывать их? «Алло… Привет!.. Нет! Не могу… (точней, не хочу). Я в Молдавии!» – «Как – в Молдавии? – изумился он. – Мы же с тобой вчера…» – «Взял – и уехал! Что – нельзя?» – «Ну почему же…» – «Вот так!» «Я в Молдавии! – говорил я всем, даже тем, кто звонил по домашнему телефону. – Что значит – «как?»… Солнечно! Все, пока!»
…Тот «столб коньяка» я стремительно выпил и дальше летел буквально на крыльях, правда, часть маршрута на крыльях подводных – и за иллюминаторами сверкал Дунай. Вот уже не ожидал, что окажусь на Дунае и даже в Вилково, удивительном городке, в котором вместо улиц – бесчисленные протоки, и по ним плывут лодки с загнутыми носами…
«Алло!.. Я в Молдавии! Да!» Неделю я прожил великолепно. С утра – огненный танец жок, потом – коньяк. Солнце сияло. И через неделю… я даже загорел! Трудные дела… родственники… кредиторы. Налетай! Спляшем вместе.
Под Новый год всегда хочется чудес, доказывающих, что жизнь все еще любит тебя. Но чего еще ждать? Мало тебе? Уже то, что ты живешь, появился на свет, – колоссальная пруха!
Мой отец приехал в Ленинград в 1937 году поступать в аспирантуру, сбежав с прежнего бессмысленного места работы, на котором его заставляли учить казахов сеять пшеницу в пустыне, где она никогда не росла. Сбежал – в 1937 году, когда за десятиминутное опоздание отдавали под суд… И все обошлось! И в аспирантуру он поступил. Но, конечно, не сразу. Великого ученого Николая Вавилова, который должен был решить, брать его или не брать, в городе не было – обещали, что он приедет где-то под Новый год. Отец жил в общежитии, разгружал вагоны за копейки. Наступила зима. А отец сказал на прежнем месте работы, что едет в отпуск в Крым, тулупа не надел.
Отец вроде решил вернуться – но не в Казахстан, а в родную деревню… Он вспоминал, как медленно шел на вокзал по Невскому, подолгу любуясь красотами, на что-то еще надеясь. И – опоздал на поезд! Лиговка оказалась перекопана, пришлось бежать в обход! Он показал это место, благодаря которому я появился на свет. В общаге на следующий день он увидел перевод от друга из Казахстана, который продал его тулуп и прислал деньги!
Отец поступил к Вавилову в аспирантуру, познакомился с мамой – и все вышло великолепно! Конечно, лучшее чудо – то, которого страстно жаждешь! Все остальные чудеса как-то блекнут.
Характер отца передался, к счастью, и мне. И мне везет – совершается невероятное, если я очень чего-то хочу.
Помню, попав в пропасть между социализмом и капитализмом, я страстно из нее рвался, звонил в Москву модному издателю, чей телефон мне с трудом удалось добыть.
Отшивали! «Владимир Викторович занят!» Но я приехал в Москву, все-таки ему дозвонился. «К сожалению, сейчас уезжаю!» – «…А где вы находитесь?» – все же зачем-то спросил я. И оказалось – он в соседнем доме с тем, где я жил. И через минуту я стоял перед ним! И моя литературная жизнь продолжилась – в лучшем тогда издательстве Москвы. Чудо? Но как страстно я его создавал!
