Проснулся я от колокольного звона. Давно он не доносился сюда – туманная оттепель глушила звуки. И вдруг – словно колокольня рядом: идут и глухие тяжелые удары, и бойкий перезвон. Сдвинул шторы: косая солнечная «косынка» на доме напротив. Сердце радостно прыгнуло. Но что, собственно, произошло? Просто сильный мороз обостряет все чувства. Заметил не я: в сильные морозы вспоминается детство. Эта яркость, восторг, пронзительность жизни однажды наполнили твою душу, когда ты вышел еще в валенках и закутанный платком, и между тобой и счастьем ничего еще не стояло, и ты его испытал. И теперь оно вспоминается при той же картинке за окном, и вдруг кажется: откроешь дверь и выйдешь прямо в жизнь без забот.
Я торопливо оделся – пока ничего еще не встало между мной и этим утром – и выскочил во двор. Успею? Ухвачу? Во дворе – красота. Солнце свесило с крыши свою ногу – и почти достало до земли. И правда – как в детстве: в сильный мороз изнутри слипаются ноздри, а пальцы в носках заледенели и друг о друга скрипят. И вдруг это получится: я уйду в страну счастья и останусь там навсегда?
Из ворот завернул направо. Лед на Мойке был выпуклый, рябовато-белый, словно не черная вода замерзла, а белое молоко. От этого сияния по щекам извилисто потекли горячие едкие слезы, смораживая, скукоживая щеки. Потому, наверно, так сладок мороз, что ты особенно остро чувствуешь: ты живой, горячий внутри.
Вдали по льду кто-то бегал, сновали черные точки. Сощурился изо всех сил, вглядываясь туда. Дети! Вспомнил: однажды и я выскакивал на лед, задыхаясь от страха и восторга. И почему-то мы с другом были без пальто и без шапок в такой день. Почему? А чтобы запомнилось ярче. И так же грозно дымилась черная полынья под мостом, где, видимо, выходила труба. Долго смотрел, щурясь.
Однажды, в те далекие морозные и счастливые дни, когда хотелось сделать что-то невероятное, перебегал по льду через Фонтанку наискосок в Дворец пионеров, и провалилась вдруг правая нога, оказалась подо льдом, и ее как-то стало тянуть в сторону течением, словно река хотела оторвать ее от меня. За спиной ремонтировался дворец Белосельских-Белозерских, и там кричали рабочие, но я постеснялся кричать, медленно выполз и осторожно дополз до противоположного спуска. И вбежал по мраморной лестнице в огромный резной шахматный зал Дворца, насквозь просвеченный ярким морозным солнцем. Все кинулись ко мне – и преподаватели, и ребята. Оказывается – все они видели, как я добирался: сперва увидел один, потом все остальные. То был единственный миг моей славы в мире шахмат!
Но зима обостряет все чувства до сих пор. Помню, как я, уже став своим в военно-промышленном комплексе, однажды летел к своему другу в далекий гарнизон, куда он, умница и отличник, попал после института. Говорят, там дикий холод и невозможно жить, – а я вот лечу к нему как ни в чем не бывало: друзья есть друзья, и морозы нам не указ. И помню ужас и восторг на пересадке в Красноярске. Тогда нужно было идти от трапа до аэропорта пешком. Волосы превратились в ледяные иглы и кололи нежную кожу головы. Теплый свитер и шапку в оттепельном Ленинграде я сдал с багажом и переходил это ледяное пространство в легком пальтеце. Из всех дверей аэропорта валил пар.
Чуть отогревшись в зале, узнал от моих спутников: багажник нашего лайнера заледенел, и багаж не вынимается. Ждут специальные разогревальные машины, которые сейчас пытаются разогреть предыдущий лайнер – а потом уже наш. Но мой вылет дальше уже объявлен! Я подошел к стойке. Те развели руками… «Так вы летите?» – «Лечу!» – «Тогда бегите». И я выскочил на солнце и мороз. Большего отчаяния и восторга я не испытывал никогда. Самолетик был маленький – летающая консервная банка, промерзшая насквозь, стюардесса была в тулупе и ватных штанах. Летчик сидел как-то небрежно, наискосок, дверка в его кабину была распахнута, и он смотрел вовсе не вперед, а на нас. «Ну ты и оделся!» – сказал он мне, впрочем, довольно спокойно: чего только они не видали тут! «Да я ненадолго!» – лихо ответил я, и летчик усмехнулся.
Друг встретил меня и тоже изумился, почему я так легко одет. «Да ради тебя, дурака, бросил теплую одежду, чтобы ты чувствовал, как я тебя люблю!» – сказал я. А так, может быть, и не признался б в любви – а тут, на морозе, даже слезы потекли.
И друг подвиг мой оценил, раздобыл сверхсекретный военный спецтулуп, и когда мы вечером, пьяные, шли по его поселку и к нам то и дело подходили патрули, друг гордо говорил мне: «Покажи им штамп!» И я гордо отворачивал полу того тулупа, показывал какой-то загадочный черный штамп на отвороте, и нам отдавали честь. Сильный мороз как-то приподнимает душу, толкает на подвиги, напоминает, что человек и окреп в противоборстве с природой. Ах, ты так? А я не уступлю! А не было бы того – чем бы я теперь гордился? Сильный мороз подбивает русского человека к лихости и веселью.
И сейчас я вдруг заметил, что лихо и весело перехожу мост и в нагретую булочную врываюсь с такой радостью, какой не испытывал уже давно.
