Впрочем, участь наша оказалась не столь тяжка, какой ожидалась: путь мы преодолели от силы за десять минут, большую часть из которых занял подъём на холм. Чем дальше мы пробирались в чащу, тем заметнее редели деревья, и сквозь них совсем скоро проглянулось пустое, выжженное солнцем пространство. Лес вытолкнул нас на большую пустошь, поросшую мелкой травкой и редкими деревцами. Пустырь холмился, тут и там земля обрывалась пологими склонами, и на каждом из четырёх достаточно крупных холмов, а также в низинах меж ними, понуро стояли хилые, полуразвалившиеся домики, пропечённые безжалостным солнцем. Внизу под ними струилась изумрудная лента реки, берега которой густо украшала зелень. Там было особенно много домов — чуть ли не добрая половина. Но райский уголок (коим он показался вначале), стоило подойти ближе — превратился в запустевшие одинокие покосившиеся лачуги. Я почувствовала, как уголки губ обвисают в разочаровании и, протянув преисполненное неудобством «Оу», робко пнула маленький камешек. Большая часть домов была в полном запустении и предавалась коррозии не первый год: местами отсутствовали крыши, в стенах чернели дыры, многие здания исполосовали трещины, некоторые покосились, постепенно сползая с края холма. Джек остановился позади меня: не надо быть психологом, чтобы понять: его глаза — нынче хмурые и мрачные — в последний раз видели это место совсем другим. Наверное, цветущим, полным жизни и доброжелательности. Запустение всегда очень тоскливо и одиноко. А если есть в этой деревне хоть одна живая душа, захочет ли он её видеть?
— Что встали? Вперёд. — Грубо бросил Джек. Отодвинув меня, он вприпрыжку, чуть ли не бегом — но в то же время очень скованно — замельтешил впереди. Я покачала головой и испустила тяжёлый вздох, отправляясь следом вместе с остальными матросами.
— Да-а, — философски протянул Гиббс над ухом. — С годами ничто не остаётся таким как прежде… Ни места, ни люди.
Отыскав более-менее сохранившуюся дорогу, мы с черепашьей скоростью шагали по деревенской улочке. Мимо проплывали оставленные повозки, развалившиеся торговые лавки, брошенные вещи и редкие дома. Всё это запустение вызывало неприятную дрожь по коже и веяло холодом: как будто в мире случился апокалипсис, и мы единственные, кто остались в живых. Страшно подумать: когда-то деревушка кипела жизнью, люди вели хозяйство, растили детей, женились, любили друг друга, а сейчас ничего этого нет. Что же могло случиться в таком мирном, спокойном местечке?
Ветер принёс откуда-то не издалёка звонкое «кукареку!». Я вздрогнула, взгляд заметался по округе в поисках источника. Если здесь есть петухи, значит есть и те, кто их кормит и разводит? Может, не все люди покинули деревню? Такая мысль, очевидно, посетила не только меня: Джек, предусмотрительно положив руку на эфес, остановился перед проулком. Там, за ним раскинулось большое поле, усеянное золотым океаном колосьев. У самого его края, иногда полностью утопая в злаках, горбатился человек, собирая урожай наперегонки с жужжащими шмелями и прочими насекомыми. Солнце заливало открытое пространство, и его чёрная тощая фигура заметно выделялась на фоне жёлтой нивы. Позади него раскинулась кибитка, около которой хлопотала пожилая женщина.
— Вот оно как, — Джек ухмыльнулся одной стороной губ. Я инстинктивно сделала шаг навстречу, но тяжёлая рука легла мне на плечо. Воробей покачал головой: — Не надо. Им ни к чему знать о нашем присутствии.
Я поджала губы и отступила. Мотив Джека стал понятен: в таком укромном поселении (где, вполне вероятно, эти люди остались последними), возникло бы слишком много вопросов о появлении новых людей. А если учитывать слова Гиббса о том, что здесь принято оставлять жилище умершего в покое, местные не будут рады, узнав, что мы явились пошарить в доме Розы Киджеры. После этой мысли до меня дошло, почему столько домов в запустении: значит, их хозяева ушли в мир иной. Со временем людей здесь почти не осталось, а те, чья душа ещё не покинула бренное тело, спустились ниже, к реке, где здания ещё выглядели пригодными для жизни.
