В полном ступоре я смотрела, как он уходит. Уходит в темноту, в непонятную даль — не обернувшись, ни дрогнув, ни проронив ни слова. Я не могла сдвинуться с места, позволить себе дать слабину, пока он не исчез в мрачной туманной дымке, сгустившейся над полями. Стояла долго, молча, совершенно одна посреди пустынного пространства. Порыв холодного ветра пробрал до кости, встрепенул волосы. Откуда-то из деревушки прилетели отзвуки собачьего воя. Только тогда я ощутила, как трясутся колени и стучат зубы. С губ сорвалось дрожащее «А-а-а», я согнулась пополам и упёрлась руками в колени. Тело пробила предательская дрожь. Душа металась в безумных криках, не зная, что делать. Будто моё искреннее желание всё поставить на круги своя кто-то скомкал, швырнул в грязь и знатно потоптался на нём ногами. Всё стало ещё хуже: да, я всё рассказала, во всём призналась, чтобы Тим не питал напрасных надежд! А он? Что он решил? Почему так отреагировал? Почему не сказал положенного «Хорошо, останемся друзьями»?! Ответ этому был один, и его со вздохом шепнул на ухо внутренний голос: «Ты разбила ему сердце. Он любил тебя всей душой. А ты его послала.» Захотелось взвыть на луну. Нет, чёрт возьми! Это всё неправильно! Всё слишком сложно! «Предательница! Тебя любили, о тебе заботились всем сердцем! Ты всё отвергла и сделала вид, будто не принимала эту заботу всё время!» — второе «я» кричало на «я» первое, как босс, чей работник одним необдуманным действием завалил весь бизнес. В ответ ему разум подсказывал, что больше нельзя было притворяться. Что Тим сам виноват, сам отреагировал как ребёнок!
Я сорвалась с места. Куда глаза глядят — лишь бы прочь от этих мыслей. Ветер бил в лицо холодной плетью, лиловые колосья хлестали по одежде, сапоги путались в них, как в вязкой воде. Даже поймав волосами стайку каких-то букашек, я лишь махнула рукой и на бегу перепрыгнула через канаву. Полная луна разбавила лиловый сумрак, и туман засеребрился. Влажный воздух тяжело оседал в лёгких, как мокрый снег, отчего я задыхалась ещё сильнее — задыхалась от бега, от тяжёлого ветра, от удушливого желания пустить слезу. Темнота резала по глазам. Но внезапно в лицо ударил жар огня, разбавляя её яркими всполохами. Я затормозила, сапоги проехали по скользкой траве по инерции, и тело влетело в кого-то, стоявшего впереди. Над ухом громыхнуло возмущённое «Эй!», возвращая в реальность. Я отшатнулась. Взгляд забегал. Весь лагерь глядел на меня, устроившись вокруг костра. Сверчки стрекотали в траве, переплетаясь с чавканьем обедающих матросов, полукругом рассевшихся вокруг огня. Особенно чувствовался взгляд стоящего надо мной человека. Взгляд знакомый, который научилась чувствовать даже на расстоянии.
— Оксана? — рука Джека приподняла моё лицо за подбородок. Я моргнула, промычала что-то наподобие «А-а… Э-э…», а пытливый взор всё выискивал за капитанским плечом нужную фигуру. — Оксана, ты…
— Где Тим? — перебила я, отшатнувшись от Джека.
Воробей забавно поджал губы и пожал плечами.
— Ушёл. И вроде как пообещал не возвращаться, — он кивнул в сторону, где холм резко обрывался: там, далеко-далеко внизу вилась река, у которой теплились три огонька: последние жители исчезающей деревни зажигали свет в окнах. Пустой взгляд затравленного зверька долго и безразлично гулял по голым склонам холмов, по извилинам реки, по разрухам домов, прежде чем подняться к Джеку. Вероятно, он принял это за упрёк, поэтому шагнул назад и поднял руки вверх: — Что ты так смотришь? Даже не думай закатывать новую обиду, цыпа! Это не из-за меня!
Я посмотрела куда-то в сторону и сделала несколько безучастных шагов прочь. На губах скользнула нервная, странная для себя самой ухмылка. Прежде чем скрыться в темноте густого леса, я мельком повернула голову к Джеку и неоднозначно повела плечами:
— Я знаю. Это из-за меня.
Лес долго, бессмысленно плыл вокруг, пока я шагала куда глаза глядят. Впрочем, нет, это не верное утверждение — я не глядела по сторонам, и никаких лесных троп, никаких тонких чёрных ветвей и извилистых пальмовых стволов не было перед затуманенным взором. Депрессия? Нет. Не до такой степени. Грусть? Слишком слабое определение. Опустошение? Пожалуй, именно оно. Кто был прав, кто был не прав — все прочие гнусные душевные состояния порождало чувство вины. А может быть, злость. Душевные терзания не могли свестись к одной теме — они разнились от предательского «Разбила сердце доброму честному парню» до «Сам виноват! Не мальчишка уже, чтобы закатывать такие бурные истерики! Он должен уважать мой выбор!». Чувствовать себя виноватой за то, что сказала человеку правду — очень глупо и неправильно. Но что-то едкое и промозглое вцепилось в разум, с гипнотической силой внушая: за всю его доброту, за всю его поддержку, за все те моменты, когда он спасал тебя от различных напастей, ты отплатила этим? Бессовестная, бездушная, строптивая девка и прочее-прочее.
