Не теряя времени даром, я снова поднесла карту напротив зеркального стекла и с жадностью вчиталась в строки. В отражении буквы, написанные задом наперёд, принимали свою истинную форму и обличались в чёткие, ясные слова. Такого триумфа я не испытывала давным-давно, поэтому хотела сохранить это чувство как можно дольше и серьёзно сожалела, что Джека нет рядом. Однако, дело поправимое…
Наспех, не вдумываясь, я прочла незатейливые слова и, оставив пергамент на попечение пустой каюте, вихрем вырвалась на палубу, шокировав часового, что в гордом одиночестве хлебал ром на шканцах. Можно было взять лодку, пересечь на ней краткое расстояние до берега, но терять уже было нечего, кроме времени — за от силы десять минут ни волосы, ни одежда, даже не обзавелись мыслью подсохнуть. Оттого, махнув рукой, я взлетела на планшир и сиганула вниз. Холодная вода приняла незваную гостью менее радушно чем на пути «в первый конец» — её температура свела мышцы и сковала движения — но лишь на секунду, чтобы в следующий момент я могла вырваться на поверхность и усердно грясти к берегу, сосредоточенно закусив губу.
Бежать по лесу оказалось тяжелее — воздух обдувал мокрое тело в отяжелевшей одежде, и какие-то мошки вышли на охоту, целыми тучками встречаясь на пути. Но я упорно скакала через коряги и разрывала собой ночную темноту, наблюдая где-то впереди, наверху, то и дело исчезающий из виду огонёк костра.
Деревья расступились резко, грубо вышвырнув меня на холмистую пустошь. Пришлось выждать минуту, чтобы перестать задыхаться и дать успокоиться бьющемуся в предсмертной агонии сердцу. Дрова прогорали, огонь сжался вдвое, а рядом с ним уже никого не осталось. Глубокая ночь диктовала необходимость разойтись по удобным местечкам, устроить себе ложе в корнях столетнего дуба и почивать в радость, поэтому костёр был обречён гаснуть в одиночестве. Со всех сторон доносился едва уловимый, посвистывающий храп, и среди нескольких матросских фигур, угодивших в поле зрения, нужной не было. Взгляд заметался по холмам, туда-сюда, пока не наткнулся на огонёк, ползущий по окраине леса. Интуиция не высказала возражений по поводу моего решения отправиться следом.
Он шёл непривычно медленно, поэтому нагнать капитана не составило труда — вблизи наконец-то стало возможным видеть дорогу перед собой, так как огонёк в фонаре Воробья освещал траву в радиусе пары метров. Не попадая в круг света, я кралась следом в паре десятков ярдов, вслушиваясь во все шорохи, ступая осторожной кошачьей поступью и сохраняя полнейшую тишину.
Вскоре в темноте показались какие-то посторонние чёрные пятна, рассеянные по полю в хаосном порядке. Брови невольно собрались у переносицы. Не то камни, не то какие-то изваяния торчали над сухой маленькой травой. Воробей остановился там, где самый крайний камень подступал близко к лесу. Замер, поднял голову, огляделся и, будто почуяв постороннее присутствие, повернулся прямо ко мне, но я исчезла, вжимаясь в дерево, и забыла, как дышать. Что-то зашуршало, фонарные тени закачались. Неуместный дух авантюризма забурлил в венах, позволяя на минуту почувствовать себя секретным агентом.
По истечении минуты я осторожно показала нос из-за дерева. Фонарь болтался на ветви, а тот, кто принёс его сюда, понуро возвышался над могильным камнем. Я изумлённо подалась назад. Коварный дух сразу же испарился. Вместо него что-то в душе оборвалось. Что-то тоскливо сжалось в животе, и внутренний голос подсказал, что мне тут не место. Кто бы мог подумать, что Джек придёт на кладбище! Такая выходка в корне отличалась от того Джека, которого я знала уже не первый месяц. Того, сильного, смелого, бессовестного, наглого пирата, который просто не знает таких слов как печаль и тоска. И, похоже, это был один из тех невероятно редких моментов, когда мне удавалось разглядеть в нём настоящую душу, из которой ещё не совсем испарились мирские чувства. Душу, способную на сострадание вместо эгоизма, на уважение вместо наглости, на любовь вместо похоти. И не надо смотреть, не надо подходить ближе, чтобы понять, в чью честь этот камень возвышается уже как пятнадцать лет.
Я могла видеть только спину Джека, поэтому его эмоции были не ведомы. Но стоял он долго, неподвижно. Не ссутулившись, не поникнув — просто стоял, будто окаменел и ничего не чувствовал. И это делало моё подглядывание неудобным, неправильным, не человечным — и два голоса снова затеяли спор в голове. «Уйди отсюда куда подальше! Если он заметит, век не отвертишься от позорного имени „шпионка“! Знаешь же, что для него сохранить собственную репутацию превыше всего!» — настаивал голос разума, а голос сердца мягко не соглашался: «Подойди к нему, не стой столбом. Скажи что-нибудь, приободри! Тебе же нужно, в конце концов, показать ему своё открытие!»
Небеса посветлели, готовясь к рассвету. Воздух лёг влажным серым туманом над мрачными молчащими полями, словно весь мир замер в скорби. Сердце разрывалось от печали, и в конце концов его предложение пересилило. Я сделала шаг из-за дерева и двинулась было к Воробью, как…
