Застонала дверь, и в шалаш дыхнуло вечерней прохладой. В открывшемся дверном проёме на фоне серого неба возвышался жрец. Факел в его руке наполнил светом все уголки шалаша. Я прикрыла глаза козырьком из ладони, щурясь и инстинктивно отползая в тень стены.
— Мэкайя! — провозгласили вошедшие. Их было не мало — немногим меньше, чем во время нашей первой встречи. Каждый считал своим долгом выкрикнуть «заветное слово» при входе в шатёр, что пугало не хуже, чем зрелище по ту сторону двери. Сквозь дверной проём увидеть улочку удалось мельком, но и этого хватило для появления панического холодка на спине: всё поселение расцветилось огнями. Тотемные столбы, расставленные в хаотичном порядке, озарились светом. Человеческие черепа на их верхушках глядели огненными глазами. Их взгляд горел пламенем, и по хижинам скакали гигантские оранжевые тени. Однако скоро первое впечатление сдало позиции и до меня дошло, что это всего-навсего фонари. Внутрь черепов помещены свечи или факелы, льющие свет через глазницы. Но жутковатое зрелище снова пробудило внутренний голос, учтиво подметивший, что именно для таких целей через некоторое время будут использоваться и наши черепа.
Справа полыхнул свет. Я дрогнула, прикрыла глаза рукой и заставила себя оторвать взгляд от дверного проёма: посередине нашего шатра развели костёр. Пламя вознеслось к потолку огненным столпом, затрещало в предвкушении чего-то масштабного. Я поймала себя на том, что невольно приблизилась к Джеку и едва ли не ухватила его за руку. Каменное лицо Джека озарялось багровым отсветом пламени, было сосредоточено и собрано.
Дверь взвыла и захлопнулась. Если раньше клаустрофобия меня никогда не тревожила, то сейчас, оказавшись в замкнутом пространстве с аборигенами и огромным костром, мне стало трудно дышать: организм изъявлял чуть ли не жизненную необходимость вырваться отсюда, найти способ спасения.
Заиграла музыка, если, конечно, этим словом можно назвать звуки примитивного рожка. Мелодия без особой структуры лилась плавно и монотонно, как арабские песнопения — лишь изредка выводились мелизмы. Музыка успокаивала, убаюкивала и вводила жреца в некий транс: спустя минуту он уже «подпевал» — мычал в такт и покачивался из стороны в сторону. Остальные присутствующие аборигены вторили ему, словно взывали к богам.
— И долго нам ещё смотреть этот концерт? — пробурчали сзади.
— Если после него нас швырнут в этот костёр, — усмехнулся мистер Бергенс, — то надеюсь, что долго.
Я пристукнула ногой.
— Какие жизнерадостные, аж тошнит!
Посох в руках шамана гулко ударил в каменный пол. Воцарилось потрескивающее молчание — стихли голоса и музыка. Потусторонняя тишина заставила меня почувствовать себя эмбрионом в утробе матери. Постепенно молчание разбавили новые звуки: все до единого аборигены достали копья и синхронно, размеренно принялись бить их обратной стороной об пол. Чеканя шаг под этот ритмичный марш, жрец подошёл к костру и вывалил в огонь кадку сухих фиолетовых цветков. Пламя взвилось ввысь, затрещало и заискрилось; повалил лиловый дым. Он расползался под потолком, обволакивал стены и постепенно оседал, опускался к нам.
«Фиолетовые цветы? — цинично усмехнулся внутренний голос. — Ты будто в Сентфор попала, подруга. Интересно, эффект от них такой же…?»
— Боже, сохрани! — зашептал Гиббс, пятясь назад. Но облако фиолетового эфира неумолимо заполняло собой каждый миллиметрик воздуха. Ритм марша ускорился, в оркестр вступили барабаны. Я шагнула назад, наткнулась на мистера Бергенса и юркнула за его спину. Но это инстинктивное действие, естественно, не уберегло меня от фиолетового облака. Сладкий, дурманящий дым налетел туманом, тяжело осел в лёгких, как мокрая вата. Завихрения дыма искажали видимое пространство, замедлили восприятие. Я моргнула, взгляд прошёлся по сторонам. Пребывающая в ступоре команда непонимающе покачивалась и переглядывалась. Вскоре всё окрасилось лиловым, и различить в мутных фигурах аборигена и матроса выходило за рамки возможного.
Можно было чувствовать, буквально ощущать, как сладкий дурман расходится по организму, затрагивает каждую клеточку тела. Приторная сладость на языке стала приятной, тело расслабилось, а все синяки и царапины перестали ощущаться. За спиной будто выросли крылья. Туман был осязаемым, влажным и тёплым. Его райский, пряный аромат приводил к сладкой истоме, будто вместо охапки высушенных цветов в него опрокинули сотню пузырьков «Savage Dior». Или волшебную розовую пыльцу феечек Винкс. Внутренний голос не мог сформировать мысль, но подсознание улавливало суть. Наркотическую суть этих фиолетовых цветов.
