— А когда у тебя член в слюне, так же корежит?
— Ах, ты…
— Малюта! — бело-желтый покачал головой. — К Всеотцу чистые должны прийти. Ты же знаешь, кости-жребии им выпали без мук. Так что не трожь!
Не трожь…
Морозный воздух чуть не сбил с ног. Ударил свежим и чистым, сильно выпавшим снегом, хрустким до одурения… Последним хрустким снегом под ногами. Уколова шла, не желая вертеть головой, смотреть на что-то, думать о…
Никакая жизнь перед глазами не проносилась. Да и чего там было жизни, если разбираться? Борьба, выживание, постоянный бой и…
Женя терпела, как могла. Но прорвало именно здесь, посреди уже утоптанной площади, окруженной низкими крепкими домами из блоков и плит. Рядом с тремя бетонными столбами, вбитыми в землю, закопченными и черными. С уложенными под ними разнокалиберными поленьями и просто напиленными и наломанными деревьями. Никакого быстрого огня.
Слезы потекли сами собой. Да, мать вашу, уроды, да, я реву прямо при всех. И насрать. Моя жизнь, не ваша.
— Хорошо, что Малюта — балабол, — громко и не скрываясь, сказал Азамат. — Дрова сырые. Задохнемся раньше, чем пламя доберется.
Женя всхлипнула. Подняла голову, уставилась на низкое серое небо ее неласковой и такой короткой жизни. Внутри, со стеклянным хрустом, что-то рвалось и просилось наружу. Обещало спрятать в черноте забытья, укрыть с головой мраком и пустотой вместо жара и дыма. Рвалось… и не выходило.
Она вспотела, несмотря на холод. Сердце колошматило пулеметной очередью, било быстро-быстро, гнало кровь и адреналин, раскручивало страх, и без того полыхающий внутри.
Ветер трепал черные знамена с белым ломаным пауком, катящимся по ним. Гонял оставшуюся сухую пыль по белому покрывалу площади, заполненной людьми. Бился внутри мешка бывшей фермы, сжатой в кольце бетонных плит и четырех башен-дозорных по краям. Рвался удрать через дальние широкие ворота, украшенные грубым постом-барбаканом поверху.
Толпа вокруг переливалась сотней голосов, качалась, плевалась кожурками семечек, радовалась и смеялась. Людей спалят, как свинок? Так для дела же, все хорошо, так и надо.
Напротив столбов, на помосте, стояли три резных кресла-стольца. Само собой, занятые. Князем, княгиней и бело-желтым длиннобородым мужиком под пятьдесят. Перед ними, спеленатые, торчали двое. Даша со своей повязкой на глазах. И бледный урод в черном, скалящий острые зубы. Он щурил покрасневшие глаза, мотал башкой и черной гривой. И смотрел на Дашу, как кот на мышь.
— Тихо! — рокотнул князь, поднявшись и став даже больше Малюты. — Тиха-а-а!
Ропот пропал.
— Жертвы Всеотцу Триглаву приносим мы в честь сестры его, Мораны, хозяйки зимы и ветров! Триединую жертву дымом и горящей плотью в насыщение ее волкам и детям, прячущимся в белых одеждах матери своей! И бой двух извергов человеческого рода — на потеху самой госпоже и брату ее, ведущему нас истинной веры тропой, Одину, отцу воинов!
Рокот накатил со всех сторон. Черное и белое, живое, дышащее, жадно ждущее смерти незнакомой троицы, навалилось, накатилось, став вдруг разом ближе. Обычные лица обычных людей. Радостные и улыбающиеся, радостные и улыбающиеся… Мужчины, женщины, дети. Просто люди. Просто настоящие изверги. И все.
— Истинные боги дождались! — голос у бело-желтого оказался странно сильным, усмирившим галдящих. — Через тысячи лет восстали из небытия, подарив нам благо и любовь! Одарим их в ответ этим мясом и душами, что уплывут вниз, к Всеотцу, с дымом и пеплом!
— Вот это пурга-а-а… — восхитился Костыль через сжатые и стучащие зубы. — Как дым вниз-то пойдет, дядя?
Толпа качнулась к нему, но замерла, следуя за бело-желтым рукавом.
— Сейчас попробуешь. Но подождешь, пока эти двое чудовищ не убьют друг друга.
— Эй, ваше преподобие, дозволь слово молвить? — Костыль осклабился. Вместе с красной и подсохшей тряпкой на глазу смотрелось ужасно. — А?
— Что ты хочешь, нечестивец?
— Спорный вопрос, кстати. Почему сразу нечестивец?
— Отвечай.
— Мои друзья — очень скромные люди, а от вашего гостеприимства им точно не по себе. Позвольте нам с девочкой проститься. Один черт, руки связаны, а ваши обломы мне точно и вторую буркалу выбьют, если чего.
Азамат согласно кивнул. Лишнее время всегда хорошо. А три или две петли из пяти-семи уже немного подались. Что там думала Женя, так и осталось тайной. Внешне старлей осталось такой же. Разве что успокоилась.
— Следите за ней.
— И повязку-то снимите, вы чего?
Бело-желтый начал недовольно кривить и, все же, открывать рот.
— Снять повязку! — громыхнул князь. — Девки бояться?!
Толпа согласно захохотала, забухала, заржала и загоготала. Бело-желтый, скривясь, как от оскомины, согласно кивнул. Бледная тварь из прошлой ночи довольно оскалилась. Даша заморгала, привыкая к свету, оглянулась, застыла взглядом на них, троих.
— Правильно, — согласился Костыль, — если уж вам не нужна свобода, а души алчут деспотии, тоталитаризма и мракобесия, то надо хотя бы немного пользоваться главенствованием исполнительной власти над духовной. Верно?
И подмигнул князю. Жутковато так подмигнул.
