В детстве они ненавидели друг друга, а встретившись вновь, не узнали в повзрослевших телах заклятых врагов.Он гонщик и лидер в школе, и у него уже есть любовь.Она одинокая и немного взбалмошная, дерзкая, но умная. И ей очень нужна любовь.Их путь не будет простым и понятным, не ждите предсказуемости, банальности, избитости. Приготовьтесь распахнуть свою грудную клетку настежь.
Мои ноги и шея затекли, в желудке отчаянно крякает голод, безумно мучает жажда и желание посетить уборную.
Я сижу в шкафу. Это ниша в стене, закрытая двумя деревянными створками на роликах и предназначенная для хранения хлама, не поместившегося во все остальные чуланы в доме. Над моей головой висят страшные на вид тряпки, бывшие в далёком прошлом жёлтой и голубой и, очевидно, оставленные сушиться после уборки. Перевёрнутое пластиковое ведро служит мне троном, но даже при таких удобствах ноги уже немеют, спину ломит, а руки чешутся.
Руки чешутся мстить. Мой план прост, но коварен: деревянная лестница, покрытая толстым слоем лака и скользкая до безобразия — собственная костлявая задница уже не раз пересчитала её ступеньки. Сложность проекта заключается в том, что ОН — сильнее, поэтому вся надежда на элемент неожиданности.
Сегодня я твёрдо намерена проявить насилие в его адрес, воздать кару за содеянное, и самое страшное — выглядеть смешной и бестолковой, если ничего не выйдет. Я прямо вижу его смех, прищур и руки, придерживающие надорванный свирепым хохотом живот.
Сволочь, он будто чувствует подвох, будто знает, что я в засаде, и не идёт. Какого чёрта можно делать так долго внизу?
Может, это придурок Рон к нему явился, или овечка Молли с соседней улицы? Я даже не знаю, кто из них хуже: дружок с препарированным мозгом или шлюшка-подружка.
Они… целуются! С закрытыми глазами! Прижимаются губами, как взрослые, и даже открывают рты, чтобы обменяться слюной и кариесом. Меня мучает только один вопрос: ну неужели же не противно? Очевидно, нет, потому что в последнее время мой крысо-брат не на шутку увлёкся этим делом. Если так и дальше пойдёт, они и сексом займутся! Идиоты.
Выдержка трещит по швам, мою двенадцатилетнюю душу терзают десятки желаний, большее из которых — жажда в более интересном времяпрепровождении, нежели засада в шкафу, а меньшее — потребность бросить что-нибудь съестное в уже отчаявшийся желудок.
Я на грани дезертирства и вынуждена призвать память, дабы подбросить дров в пламя ненависти: ехидная рожа этого скунса — раз; мои дорогие куклы, полыхающие в его адском костре — два; дыра в любимом платье — три; тысячи гадостей и мерзостей, извергнутые его никогда не мытым ртом — четыре; ну и чёртова Молли — тренажёр для слюнявых поцелуев — пять. Пожалуй, достаточно, хотя можно было бы продолжать до бесконечности.
Моя рука методично чешет зудящие от нервозности ноги, как вдруг, наконец, я слышу долгожданные шаги по лестнице вверх: мне даже не нужно проверять, брат ли это — так шустро, с грохотом перепрыгивая ступени, носится только он один.
Моё тело — атлет на старте, моё внимание — пик сосредоточенности. Теперь самое главное выбрать верный момент.
Как только голова лузера появляется в поле моего ограниченного щелью зрения, я одним резким движением раздвигаю двери и бросаюсь вперёд.
Неожиданность — она такая неожиданность. Дамиен успевает увидеть и осознать, но предпринимать меры по самозащите уже поздно: я со всей доступной мощью врезаюсь в него. От удара мне настолько больно, что на мгновение темнеет в глазах, и только слух доносит до сознания глухие удары падающего мальчишеского тела о скользкое дерево лестницы.
Инерция оказывается неучтённым побочным эффектом, и я обнаруживаю себя на одной из нижних ступеней первого пролёта. Руку саднит, лоб вещает болью о столкновении с чем-то твёрже Дамиена, в ногах, в районе коленей, подозрительная по силе боль, и тишина в доме.
Полнейшая, гробовая тишина.
Я долго тру ушибленные во время падения места и пытаюсь собраться с мыслями. Самое странное то, что Дамиен не спешит с ругательствами и ответным насилием. Не сразу, но мой взгляд всё же замечает его неподвижное тело на полу холла, метрах в двух от последней ступеньки лестницы. Он лежит лицом вниз, смешно изогнув руки и ноги.
Но мне не до веселья: подозреваю, что отмороженный брат прикидывается потерявшим сознание, чтобы заставить меня приблизиться, и ответит со всей своей неординарной жестокостью. Надо отметить, до этого момента он не избивал меня путём прямого рукоприкладства, только косвенно, в виде неудачно запущенного мяча, чашки, вилки, ложки, тряпки для вытирания школьной доски или пола, что тоже подходяще. Но сегодня, я знаю, особенный день. Сегодня он попытается меня убить, прикончить, как того кривого котёнка, которого они с Роном хоронили в саду. Ублюдки.
Когда мои глаза замечают лужу крови на тёмном дубовом полу, кровожадная в своей мести амазонка резко превращается в перепуганного до чёртиков ребёнка.
