Вдохнув поглубже и постаравшись усмирить неугомонные мысли, без остановки снующие в голове, я в упор посмотрела на Лизу и про себя попросила пояснить, что она имела в виду.
— Эй, ты чего? — Лиза отдернула наманикюренные пальчики подальше от нашего стола. На всякий случай.
Я повторила призыв еще раз, но ничего не произошло.
Может, чтобы сработало, надо говорить вслух? Или начать с вопроса проще?
— Не получается! — шепнула я Ивану.
— Вложи эмоцию, — посоветовал он, а потом добавил, глядя на Лизу. —
Лиза моргнула, посмотрела на что-то невидимое за нашими спинами и заторможено кивнула.
— Никогда не понимала, почему Ян выбирает тебя, а не меня. Как же я рада, что ошиблась и между вами нет чувств, — не сумев сдержаться, выдала она, а потом в ужасе прикрыла рот ладонью.
Мне вдруг стало смешно. Я-то думала, что наша неприязнь — вещь сложная и странная, завязанная на модных детских травмах, смутных ассоциациях и чем-то еще из области бессознательного, а дело оказалось в банальной ревности.
Давней и наверняка взаимной.
Я ведь и сама долго думала, что Лиза — подружка Яна, если не настоящая, то будущая, и от того еще больше не любила все ее платья, улыбочки и рюши.
Больно, когда люди выбирают не тебя. Удивительно, но мне почти стало ее жаль. В хорошем, правильном и понимающем смысле слова.
— Зачем я это сказала?
Что ж, интересно.
Чернов — страшный человек. А вот я, похоже, нет. И маг весьма посредственный.
— Если честно, Ян и правда выбрал меня, — призналась я шепотом, чтобы никто другой, включая Чернова, не смог расслышать до конца: — И мне жаль.
Любых слов оказалось бы недостаточно, и потому я решила говорить строго по делу и от сердца. То, что предпочла бы услышать сама, окажись в такой ситуации.
— Он не рассказывал мне… — опешила Лиза.
Слова ранили и разозлили ее, но это даже хорошо. Иногда злость на объект обожания — первый шаг к тому, чтобы его отпустить и с высоко поднятой головой пойти дальше.
— Он и сам не так давно узнал, — почти честно ответила я.
На удивление хорошо играя веселость, Лиза отошла от нас, ничего и не добавив.
— Не вышло, — прошептала я, наклонившись к Чернову. — А ты хорош. Почему не делаешь так чаще?
— Этика и здравый смысл против.
— Благородно.
— Попробуй еще, — попросил он. — Ты можешь лучше. Не до вечера же нам возиться?
Не получив и капли поддержки, на которую рассчитывала, я вспыхнула спичкой у отрытого огня.
Только отдуваться от моей злости пришлось не вмиг притихшему Чернову, а Перлову, некстати явившемуся на экзамен, да еще и назвавшему фамилию «Елагина» быстрее, чем я успела остыть.
Путь к профессорскому столу я преодолела в пять длинных шагов. Села перед Александром Александрович и, воинственно скрестив руки на груди, пытливо заглянула ему в глаза. Старалась рассмотреть саму его душу и темные, грязные пятнышке на ней.
— Что с вами, Елагина? — смущенно осведомился Перлов. — Перезанимались и плохо спали? Любой преподаватель вам скажет, что знания, важны, но и о здоровье не стоит забывать.
Собрав в кулак всю смелость и, так и не сумев усмирить кипучую злость, грозящую прожечь в коже дыру и лужицей вылиться наружу, я выпалила:
— Как мило с вашей стороны беспокоиться о моем здоровье. И об оценках тоже. Хотя последнее, знаете ли, излишне.
— Прошу прощения?
Я устремила всю волю в новый вопрос:
— Зачем вы исправили мои оценки?
Перлов моргнул, тихо ойкнул, открыл рот и снова закрыл его. А потом открыл еще раз и наконец сказал, будто не осознавая, что именно говорит и для чего:
— Я их не исправлял. Сегодня утром заметил, что дела у вас слишком хорошо для весьма посредственных способностей и плохой посещаемости, но решил оставить все как есть и сделать вид, будто так и задумывалось.
— Но почему?
— Мой журнал не мог попасть в чужие руки, а предательство близких — всегда тяжело. После недавнего развода с женой…
— Так, стоп, — резко остановила его я, не желая лезть в душу профессора слишком глубоко. — Не думаю, что вы готовы делиться такими вещами со мной.
— Не готов, — подтвердил он и, взмахнув почти лысой головой, пришел в себя.
Переложил поближе к краю журнал с оценками, потом ручку, подаренную студентами, и пушистый брелок с ключами от машины.
Меня обдало пронизывающим до костей холодом. Внутри все сжалось от ощущения надвигающейся беды.
— Это ваше? Ключи от бордового «жука»?
— Да. Дочь брелок подарила, и я ношу, несмотря на то, что женский.
Я ведь видела брелок раньше, пусть и в других руках.
Видела — и ничегошеньки не поняла, хотя ждала подлянки с самого начала.
— Мне… Мне надо идти, извините.
— Куда? А как же экзамен?
— У меня автомат.
Мы дождались Яна у лестницы второго этажа. Я готова была рваться к виновнику — а верней, виновнице — бед сразу, но Чернов решил, что пара лишних рук не повредит.
Пришлось ждать, и это ожидание, полное тревожного предчувствия и яростных обвинений себя — в тотальной невнимательности, глупости и лени — далось мне особенно тяжело.
