Женщина опять перевела взгляд на сумрачное лицо Марка. Под этот рай была подложена мина самого смертоносного и разрушительного действия. И отсчет времени уже пошел: тик-так, тик-так…
Она заметила, как на виске у юноши в такт этому хронометру смерти дергается голубая жилка…
Русский следователь, которому поручили опекать господина Берти Фостера, усадил его напротив себя и печально посмотрел на гостя поверх папок с делами, загромождавших стол.
Картина была довольно символической: эта груда папок разделяла их, как баррикада, заранее отрицая любую возможность найти общий язык. Швейцарец сорвался в Москву из-за одного трупа, портившего его идеальную репутацию. У русского в этих делах — гора трупов, и он уже заранее знает, что не сможет эти папки даже просмотреть и потому отправит обратно на доследование, не глядя… Поток дел в прокуратуре был выше реальных человеческих возможностей.
— Кофе?
Фостер помотал головой.
«Ну и слава богу», — подумал про себя хозяин кабинета. Хваленый чайник — «Тефаль, ты всегда думаешь о нас!» — сломался, как только истекла шестимесячная гарантия. И банка с кофе, кажется, была пуста — скрести по донышку в присутствии этого господина не хотелось.
— Итак, вы хотите, чтобы мы помогли вам найти женщину… от двадцати до сорока лет, которая посетила год назад Швейцарию?
— Д-да… — не очень уверенно кивнул Берти. Он не понимал, почему взгляд русского коллеги заставляет его чувствовать себя пациентом на приеме у психиатра. Однако он почувствовал, что вопрос, такова была его интонация, был похож на уточнение диагноза: «Вы, господин Берти Фостер, действительно считаете себя Наполеоном Бонапартом?»
Словно подтверждая догадку Берти, русский коллега с невыразимым сарказмом переспросил:
— Really?
Это «Really?» можно было перевести как «Действительно?», или «Точно?», или «В самом деле?», или «Вы уверены?», или «Неужели?»… Но в устах собеседника Берти это прозвучало как: «Да неужто?!»
«Да неужто ты, старый хрен, надеешься, что я брошу все свои дела и начну проверять одну за другой дамочек от двадцати до сорока (а еще лучше, по твоему мнению, — от пятнадцати до шестидесяти), которым вздумалось слетать в Швейцарию?!»
Не так подробно, без деталей, но Берти отлично понял по взгляду собеседника, о чем тот думает. И тогда он призвал на помощь всю стойкость своих швейцарских предков, подобрался, но не опустил глаза.
— Да, — скромно, но мужественно подтвердил он.
Вечер они закончили в «Rosie O‘Grady‘s», хорошем баре на Знаменке.
— Ну пойми ты своей швейцарской непробиваемой башкой… — втолковывал новый русский друг Фостеру. — Напряги свой европейский менталитет. Понимаю — трудно. Очень, говорят, отличается от нашего. Но ты врубись.
— What is it? — Фостер, отяжелевший от пива, упрямо мотал головой, которой ему предлагали во что-то врубиться.
— Если эта баба — киллер, у которой был заказ уничтожить Ясновского, а потом этого твоего парня… Брасса, кажется… то она не летала в Швейцарию под своей девичьей фамилией… Ни под девичьей, ни под фамилией мужа… Если она киллер, тебе ее не найти. И лучше не ищи, потому что до дома ты уже не доберешься…
Берти поперхнулся от неожиданности и решил, что пиво не столь уж замечательное, как ему показалось вначале.
— Если она маньячка-одиночка, прикончившая своего партнера на почве общей неудовлетворенности, это лучше…
Берти чуть приободрился.
— Хотя тебе ее тоже не найти. Потому что никто, и я в том числе, не будет тратить время на это дерьмо… на эту мелочь, когда кругом такое творится и мы, по сути дела, захлебываемся. Но помотать нам нервы можешь… Найти, конечно, ее не найдешь, но хоть живым останешься. Все понял?
— О, да… Это есть русская рулетка.
Все не все, но Берти отлично понял, что ему предложили сыграть в русскую рулетку. Как повезет… Револьвер может только щелкнуть, а может и разнести ему башку.
Однако можно ведь и не играть…
Берти таращил глаза и старался врубиться.
Пиво было очень хорошее, за окном стучала капель: не было никакой страшной русской зимы — была оттепель, мягкая, сырая, как в Европе; в полутьме бара уютно светился экран телевизора — показывали футбольный матч. Бар был кусочком нормальной Европы, привычной Берти, в которой ничто, кроме Кости и его монолога, не напоминало Фостеру о России. И может быть, поэтому он никак не мог врубиться.
Из того, что его лично волновало, Фостер узнал также, что тема, которая бурно обсуждалась в русской печати: тройное убийство — Ясновский (интересовавший Фостера), Бабкин и Тарханов (интересовавшие Берти лишь потому, что их с Ясновским связывали) — было тройным лишь в воображении журналистов и общественности. Органы не видели ни одной заслуживающей внимания причины, которая позволила бы соединить эти смерти в одну цепочку. Они погибли каждый сам по себе. Ясновский — несчастный случай в горах. И сомневаться в этом, искать себе лишних хлопот не было у милиции ни малейшего желания. Почему — Коробов объяснял это Берти весь вечер.
