— Звучит, однако, неубедительно, — мягко сказала я, приподняв его руку и сплетя свои пальцы с его. — Копни-ка глубже, Эшфорд.
— Какие же вы все-таки настойчивые, современные девицы! Разве у человека не может быть хоть минуты полного покоя?
— Не в этом веке.
Он вздохнул и сжал мою ладонь.
— Чтоб быть с утра в боеготовности.
— Армейская привычка?
— Большей частью наши выступления, по крайней мере в начале войны, назначались на время рассвета, — бесстрастным тоном проговорил он, точно профессор истории на лекции. — По разного рода причинам. А потому каждое утро, что мы встречали во фронтовых траншеях, от нас требовалось, чтобы мы непременно были в боевой форме, готовые встретить возможное выдвижение неприятеля. Примкнуть штыки и прочее в том же духе. Достаточно напряженный момент, если ты понимаешь.
— И так каждое утро?
— Каждое утро, едва солнце всходило над германскими окопами. А дальше мы все ждали и ждали, вглядываясь в утренний туман через наши перископы[51] и стараясь не издавать ни звука. Ничего никогда не случалось, разумеется, вернее, случалось крайне редко. Но тем не менее эта привычка въедается в человека навсегда. И держится даже спустя столько лет.
— Сочувствую.
— Не стоит, — пожал он плечами. — На самом деле это совсем малая цена.
— Цена за что?
— За то, что я здесь. С тобой.
Я повернулась в его объятиях, оказавшись к Джулиану лицом, увидев его удивительный профиль. Он лежал, глядя в бледно-голубое, подернутое белесой дымкой небо, сосредоточенно сдвинув брови. Подперев голову рукой, я медленно провела пальцем по его щеке, добралась до уголка губ, неотрывно любуясь его волевым, красиво вылепленным лицом, его глазами, отражавшими вечернюю небесную голубизну.
— Любопытно, как у тебя все разложено по полочкам, по коробочкам.
— Я вновь на кушетке у психоаналитика? — хмыкнул он.
— Угу… Твой мозг — чрезвычайно заполненное хранилище. И все в нем аккуратненько разложено по отдельным маленьким коробочкам. Это вот — коробочка детства, — прижала я кончик пальца к его лбу. — А вот эта — альфа-хеджевика, — чуть сдвинула я палец. — Вот коробочка для Кейт…
— Точнее, огромная, трещащая по швам, битком набитая коробка.
— Она моя любимая. — Я широко очертила пальцем указанное место на его голове и наклонилась в него поцеловать. — И конечно же, имеется военная коробочка, — снова сдвинула я палец. — Долгие месяцы стрессов и травм — все это старательно сложено и убрано с глаз под бдительный присмотр твоего просто изумительного самоконтроля.
— И ты полагаешь, в один прекрасный день все это хорошенько жахнет? — В голосе его как будто зазвучало веселье.
— Не знаю. Но, наверное, нет. Похоже, выработанный тобой способ с этим справляться весьма действен. Ты хорошо умеешь перенаправлять энергию. Думаю, «Саутфилд» тут оказался как нельзя более кстати, дав тебе то, чем ты мог быть всецело одержим все эти годы.
— А теперь у меня есть ты.
— Значит, ты
— То есть, я так понимаю, ты мною не одержима? — даже с обидой в голосе отозвался он.
Я невольно рассмеялась.
— Само слово кажется каким-то нездоровым. А вот само это, — поцеловала я его в губы, — как раз наоборот. Вот только мне кажется, ты искусно перевел разговор на меня.
— Да, мы — все раскладывающие по полочкам типы — на это мастера.
— Я лишь боюсь, что ошибаюсь и на самом деле прошлое действует на тебя гораздо сильнее, чем я думаю, просто ты утаиваешь это всей своей скрытной британской сутью. А потому, если бы ты мог хоть иногда передавать в коробочку с Кейт то, что думает твоя военная коробочка, — провела я пальцем по его лбу, — или то, из-за чего она, не дай бог, переживает, это было бы намного лучше.
— Вот тут я категорически возражаю. Коробочка с Кейт и так доверху набита чувствами и переживаниями — аж брызжет через край. Здесь уж я на высоте, согласна?
— О да, это точно. Это прелестная коробочка. Полная любви и нежности. И я очень горжусь, что отношусь к ней.
— Я сложил в нее все лучшее, что во мне есть, — тихо сказал Джулиан.
Я мягко ткнулась лбом ему в грудь.
— Это чудесно. Но, с другой стороны, твоя коробочка с войной…
— Слушай, Кейт, лучше бы ты не внедрялась в содержимое прочих хранилищ. Они ведь далеко не так приятны, как твое. И даже близко мне так не важны.
— Упрямец. Но знаешь, я ведь все равно рано или поздно до них доберусь.
— Мм-да, почему-то я в этом не сомневаюсь. — И, приподняв мне подбородок, Джулиан меня нежно поцеловал. — У тебя на это будет еще вся жизнь.
От легкого прихватывания его губами моих губ и от покалывания в бок травяных стеблей, от солнечных лучей, блаженным теплом напитывающих мое тело, я быстро сдалась.
— Выходит, я так никогда и не смогу насладиться пробуждением в твоих объятиях? — томно спросила я, проведя кончиком пальца по его верхней губе.
— Разве что ты станешь просыпаться пораньше, любовь моя. Но ведь ты всегда спишь мертвым сном.
— Это потому, что я бодрствую по полночи, исполняя твои ненасытные желания. Ведь ты решил за одно короткое лето наверстать все двенадцать лет своего целибата. Признаться, не представляю, как тебе это удается.
