Если в душе открываются кровоточащие раны, что-то в жизни пошло не так. У обычного человека непорядок в душе заметишь не сразу, у поэта, наоборот — первое же стихотворение говорит о наступившей дисгармонии чувств.
Поэту плохо. Но справиться со своим состоянием может только он сам, окружающие могут только подбодрить его. И хочется верить, что болезнь пройдет и наступит время гармонии, время единства души и желаний, поэтической строки и окружающего мира.
И Александр Ананко откроет глаза и увидит:
В конце концов, стихи — это конечный и высший продукт поэтической души, живущей в гармонии и вечном споре с окружающей поэта действительностью.
По профессии он журналист. А вы сами знаете, какой нынче пошел журналист — только палец дай, отхватит руку по самую голову!
И слишком много говорит. Сам косноязычием не страдаю, но он… Даже, на мой взгляд, он говорит слишком много. Поэт должен быть немногословен, чуть-чуть загадочен и меланхоличен до обкусывания ногтей на руке. Поэт, мнилось мне, существо застенчивое, а этот бесцеремонен и говорлив.
Так думал я, пока не взял в руки томики стихов Александра Полануера. И сразу вспомнил его рассказ о том, как он поступал в Литературный институт. До него сдавала экзамен девочка из национальных меньшинств. Предмет она знала плохо, естественно, запиналась, мямлила и получила хорошую оценку исключительно за свое горское происхождение.
Александр это намотал на ус. А надо сказать, что поступать он приехал из Якутии, там и паспорт получал, где в графу «национальность» ему поставили загадочное: нуча. И вот он сдает экзамен, мямлит, запинается и время от времени говорит: а я не знаю, как это сказать по-русски… Сердобольный преподаватель сочувственно спрашивает: «А вы кто по национальности?» — «Нуча!» — гордо объявляет Полануер и в доказательство предъявляет паспорт.
Хорошую оценку ему тоже поставили. Знали бы преподаватели, что «нуча» по-эвенкийски значит «русский»!
Я же говорю, прохиндей! Только вот его стихи…
Впервые мне их процитировал Евгений Лукин. А он, надо сказать, в стихах знает толк. Это были стихи о тридцать седьмом годе.
Понимаете, стихи это были. Настоящие стихи. Они были просты и душевны, от них исходило тепло.
«Э-э, брат, — подумал я, — не все так просто в этой жизни. Не все так просто».
