— Убили… — отозвался ему один бабушкин голос. Возле нее уже хлопотала добросердечная женщина, Олег пошел туда, на голос. Бампером и радиатором машина уткнулась в откос кювета, двигатель не работал, но фары горели — освещали траву на откосе. Чуть повыше, на траве, сидел майор в плащ-накидке, приложил к губам платок: он весь был в крови.
— Что с вами, товарищ майор? — спросил водитель. — Губы зашибли?
Военный человек ответил коротко и неохотно:
— Ж-жубы… в-выбил… — Не меняя позы, сидел он, подогнув под себя одну ногу.
— А вы? А у вас что? — водитель обходил по кругу.
— Ничего страшного, — на вопрос ответила женщина. — У бабушки только рука маленько да сколько-то досталось ребрам. Но все как будто цело.
Кузов машины был задран кверху, она казалась живой и горячей, прервавшей бег свой всего на одно мгновение. Водитель заглядывал пассажирам в глаза, спрашивал о самочувствии. Больше других, оказалось, пострадал майор. Человек казенный, командированный. По-видимому, и по природе своей не охотник до разговоров, теперь он вовсе не находил повода для рассуждений: впереди, прямо перед собой, на зеленой лужайке, рассматривал он одну точку. Откуда-то снизу появился кудрявый хохотун с куклой. Сейчас ему было нисколько не смешно: вылетел из машины, докатился до горного ручья ли, до речки ли, в сером рассвете еле отыскал куклу. Одна ножка у нее повредилась, и потому теперь он был зол.
— Как это у вас все случилось? — начал он допрос водителя. — Как вы руль-то из рук выпустили?
— Дак с мостика кинуло, — тот оправдывался. — Там провал, разрушен мостик с одного боку. Колесо и попало.
— Почему не поехали по другой стороне? Вы спали, что ли?
— Кто ж знает, заснул ли, нет. Оно и возможно: туе ночь-то не спал — молодой ить… — Что-то припомнив из прошлой ночи, водитель хохотнул. — А эта вот уж другая пошла…
— Так какое имели право сажать людей, брать деньги, если… если не выспались?!
«Передние, скорей, перелетели на скорости, — соображал Олег про себя. — Несся, конечно, пес этакий. Как же, фары светят, луна сияет — красотища вокруг. На спуске-то и мотор, как кошка, мурлычет. Песни бы петь, а он, дурило, заснул… Ладно не мимо мостика… Прощай бы папа с мамой. Уфа с Леночкой…»
И ходили, и слонялись у дороги. Дежурили. Терпеть и ждать, однако, пришлось недолго. При млечном утреннем свете, бесполезно освещая дорогу фарами, к мостику приближалась попутная машина. Водитель пострадавшего грузовика поднял руку. Машина оказалась самосвалом с металлическим кузовом, но водитель не стал отговаривать своего неудачливого собрата от перевозки попутных пассажиров, поскольку у того оказался пробитым радиатор. Махнул рукой: давайте, садитесь.
Забрав свои вещи, помогая друг другу, путешественники взобрались в спасительный самосвал. Всем пора было домой, Гоше с Олегом тоже до чертиков надоела дорога — надо было вперед, к месту назначения.
Водитель самосвала поднялся на борт.
— На середину садитесь, на тюки можно. Свои вещи — поближе к бортам. А то ить держаться-то не за что — как бы не вылететь. Ну, да я особо-то гнать не буду.
— А вы поосторожней, не дрова везете, — урезонил его кудрявый с куклой. — А то этот вот гуляка не выспался, а взялся за пассажиров, да на ночь глядя.
— Ну, в дороге всякое может случиться, — новый водитель защищал своего коллегу. — Вы хоть целы остались, а то с лета тут сколько покалечено.
— Прошлое нас не касается, нам нужна уверенность и безопасность сегодня, — наставил кудрявый.
Водитель самосвала будто оправдывался, считая себя в чем-то виновным и обязанным. Возможно, взаимовыручка здесь принята в таких формах.
— Повезу осторожно. До Дербинска тут какие-то три часа, там и Александровск, почти рядом. Ну, все, поехали.
Схлопала дверца, машина тронулась. Слева и справа то и дело возникали скалы. Проезжали мостик за мостиком: речки ли от дождя разлились, одна и та же ли все, петляя, пересекала дорогу. За одним из мостиков, слева, в неказистом положении полоскался съехавший в речку самосвал с мешками муки. Кабина в реке, а задранный кузов с мукой сверху. Проехали и еще одну пострадавшую машину: у основания крутого откоса лежала кверху колесами. Людей тоже не было: ночевали ли поблизости, уехали ли? Что с ними сталось, не известно.
Начинался затяжной спуск. Машина шла ровно, на поворотах плавно снижала скорость. Скалы оставались в стороне. Встречались довольно чахлые деревца, впереди виделся негустой лес. В кузове шла вялая беседа. Пожилой военный человек не менял позы, приложив к губам платок, не принимал участия в беседе. Бабушка негромко, скорей, про себя, всхлипывала и тоже у лица держала какую-то тряпицу. Сердобольная женщина расспрашивала ее о семье, о тех, кто ожидает дома, и успокаивала ровным голосом:
— Все образуется и все заживет. Вот приедете домой, отдохнете с дороги…
— Чего это вы все плачете? — вдруг перебил хохотун с куклой. — С вами ничего не случилось, а вы… плачете и скулите, плачете и скулите!
Бабушка притихла, держа в руках платок, тихо вздрагивала. Испугалась, что ли, этого кудрявого?
