До сего дня ходили только в кино. Да в баню. Хлестались веником так, что, как Вена Калашников говорил, из парной выходили по стенке. И со смехом рассказывали об этом коллегам. Преподаватели и мастера смеялись, а замдиректора Александр Васильевич сочувственно покачивал головой, возможно, думая про себя: не знают куда себя девать. И посоветовал ребятам сходить в театр. «Он, конечно, провинциальный, но с традициями. И продолжает подбирать на материке лучших артистов. И растят своих, из молодежи».
Однажды собрались-таки в театр. Несмотря на ранний, как говорят старожилы, снег, погода стояла теплая, и черные шинели приехавших с Урала парней казались лишними. В прихожей сняли, сдали на вешалку. Гардеробщица, безошибочно признавшая в молодых людях прибывших новичков, забрала у них шинели и фуражки и велела пройтись по фойе, посмотреть картины, созданные и подаренные, и проданные заезжими художниками.
Играл духовой оркестр, публика ходила вдоль развешанных картин, сюжетом связанных с морем. Не южное море, не Айвазовский, и краски здесь иных тонов, холодные, суровые. Конечно, есть тут картина «Три брата»: стоят в воде, возле высокой скалы, увеличивающиеся в размере три рифа. Да, невдалеке от Александровского причала, день и ночь омываемые набегающими волнами. Приехавшие художники всегда и сразу обращают внимание на этих Трех братьев, говорят о них, пытаются перенести на полотно. Избранная картина — шевелящаяся зеленоватая заводь с журчащими потоками по краям, с печальным криком чаек…
Звонки отзвенели, публика входит в зрительный зал, соблюдая солидность и торжественность момента, сейчас она станет свидетелем волшебного действа. Островский, «Бедность не порок». Картина жизни девятнадцатого века — актерам здесь нужно не одно мастерство, но и жизненный опыт. Пожилые играют с раздумьями, с тактом, живут на сцене, заставляют зрителя сопереживать.
На перерыве в фойе встретились с преподавательницей Руфиной Фоминичной. Она пришла с подругой, познакомила с ней Олега и Гошу. Разгуливая вместе с публикой по периметру зала, говорили об исполнителях ролей, в основном, о пожилых артистах.
Домой шли вместе, любовались прекрасной погодой, ясным месяцем. Руфина невысока ростом и легка, и воздушна. Всю дорогу смеялась и пританцовывала на ходу.
— Мне скоро двадцать пять, но в душе я, поверьте, такая молодая… — Оправдывала свое, якобы легкомысленное поведение: наваливалась на крепкую Олегову руку, напевала легкие мелодии и смеялась, смеялась.
Мария пополнее и серьезнее, смеется только за компанию. Проводили их до самого дома, живут недалеко от Рыбного городка, снимают частную квартиру. Договорились, что в следующий раз пойдут вместе, парни встретят их у музея Чехова или рядом — у домика с палисадником.
Дома их ждали письма. Дежурный по училищу мастер Терентьев вручил Гоше письмо, Олегу сразу два. Оба от Лены, одно вдогон другому. По штемпелю определил, которое первое, распечатал, стал читать: «Милый, дорогой! Вот ты, наконец-то добрался до Сахалина, до своего Александровска. Я рада, что все у тебя хорошо, что устроился и что живешь рядом с работой, и день, и ночь (почти!) всегда с ребятами. А я поступила в Московский университет. Буду заниматься английским языком, вторым — французским. Буду учить, зубрить, заполнять пустующее без тебя время. А по ночам — скучать о тебе. Устроилась в общежитии, в комнате нас четверо, все с одного факультета. Все хорошо у меня, надо бы радоваться, а что-то с радостью не получается, все думаю о тебе: как ты там? Встретил ли кого, подружился ли с кем? Не забыл ли меня?» — Он перевел дух: как же, забудешь! И продолжил чтение: «Вспоминаю родителей в Уфе, пишу письма. А еще вспоминаю, как ты провожал меня, как стояли на мосту через тот, глубокий овраг в окружении тишины и лунного света. И ты читал мне стихи, а я затаив дыхание слушала. И таяло мое сердце…» В конце письма стоял обратный адрес — тот, что и на конверте.
А ну-ка, что во втором, ну-ка… «Прошла неделя, а от тебя никаких известий. Неужели что случилось? Но что может случиться, если ты не задира, а за себя постоять можешь? Если ты не увлекаешься вином?.. И все же в душе какой-то озноб и вечное ожидание весточки. Письмо — это такая радость!.. Вот и живу в ожидании. Сходила в Третьяковскую галерею. От некоторых картин осталось такое впечатление!.. Собираемся в театр, на «Царскую невесту», о ней расскажу в следующем письме». Дальше были слова, которых с трепетом ждал: «Родной, милый, целую…»
Гоше пришло письмо от мамы, он сразу сел писать ответ, а Олег, справившись у Гоши, сколько времени, решил лечь спать. Сразу двоим писать неудобно. Да и режим надо соблюдать: еще надеялся на вызов на большие соревнования.
