Римма посмотрела с изумлением: она знала, как нестерпимо трудно Ляле идти туда. Когда наступило лето сорок второго, Римма предложила ей пойти домой и взять летние вещи. Лялька побледнела, сжалась и таким голосом сказала: «Не могу… Пойди сама», что она, поняв ее, не настаивала и пошла одна, хотя рыться в чужих вещах было неприятно, а теперь Ляля сама предлагает.
— Зачем тебе идти, Ляль? — мягко сказала Римма. — Давай сначала посмотрим, что нам в клинике собрали.
Они развязали узлы, в них с женской заботливостью было сложено все необходимое: два байковых одеяла, две небольшие подушки, простыни, полотенца, две кастрюли, в которые были вложены пакетик соли, кусок мыла и две коробки спичек. Еще там были три кружки, вилки, ложки, нож и даже два стареньких фланелевых халата. Все вещи были не новые, но чистые.
— Как много всего! — обрадовалась Лялька. — А я все думала: на чем спать? Сейчас постелю, — и попросила: — Давай вместе ляжем, как раньше. Ты не бойся, кровать чистая-пречистая, а матрац мы на улицу вытаскивали, выбивали, снегом обтерли, тебе не будет противно.
— Конечно, Ляль, — ответила Римма, — все у нас будет как раньше, только давай сначала письма напишем, надо скорее нашим новый адрес сообщить.
Лялька вырвала два листочка из тетради, и они уселись рядом за круглый стол.
Римма на секунду задумалась: как написать Борису помягче, полегче, чтобы он не слишком огорчился, потом быстро написала:
«Боренька, дорогой мой! Сижу в новой комнате, а наш дом — тю-тю! Проклятые фрицы прикончили. Но ты не волнуйся, у нас уже чисто, тепло, уютно. Ничего у нас не осталось, но ведь это пустяки, правда? Постепенно обзаведемся. Главное — все живы. А самое необходимое уже есть — со всех сторон помогли. Пишу коротко — очень сегодня захлопоталась. Наш новый адрес…»
О смерти Федора Ивановича она не написала — на фронте смертей хватает.
Рано утром пришел Медведев, приволок большой мешок щепок, стружки — для печурки годится. Удивился переменам в комнате и уважительно сказал:
— Вот что значит женская рука.
— Детская, — поправила Римма. — Я только переживала и бегала, бегала и переживала, а сделала все Ляля.
— Ну-у молодчина… — восхищенно протянул Андрей Михайлович и сразу заторопил Римму: — Живо одевайся, мне грузовик ненадолго дали, в нем гроб стоит — ночью сделал, похороним Федора Ивановича. У тебя чернильный карандаш есть? — обратился он к Ляле. Та кивнула. Медведев вынул из мешка дощечку, подал ей, сказав:
— Напиши большими буквами: «Федор Иванович…» — остановился и спросил Римму: — А как его фамилия?
Римма молча пожала плечами.
— И я не знаю… И сколько лет ему было, тоже не знаю…
— Как же так? — растерянно проговорила Римма. — Мы ничего о нем не знаем… Одно знали: Федор Иванович сделает, Федор Иванович поможет, надо сказать Федору Ивановичу…
— Уже не поправишь… — вздохнул Андрей Михайлович. — А сейчас что писать-то? Машина ждать не может.
— Напишем просто, — сказала Римма, — «Федор Иванович — наш защитник».
В первые два блокадных года вопрос о деньгах не стоял: продукты по карточкам и квартира стоили мало, на рынке за деньги ничего нельзя было купить — продукты менялись на вещи, зарплаты Натальи Алексеевны вполне хватало.
Теперь оказалось, что необходима прорва денег: за что ни хватись — ничего нет. Римме, Наталье Алексеевне, даже Ляле в школе старались помочь ордерами на самые необходимые вещи. А на что купить? Продуктов по карточкам выдавали неизмеримо больше и лучшего качества — естественно, на них и тратить приходилось значительно больше. А чего-то не выкупить было невозможно — истощение отступало очень медленно.
В военно-шефской комиссии Римма не получала зарплату — слово «шефская» исключало такую возможность. Актерам выдавали рабочую карточку и литерную — «литер Б», что было гораздо важнее.
У Риммы голова разламывалась от постоянной мысли: «Где достать? Как вывернуться?» И посоветоваться не с кем. Наталья Алексеевна раз навсегда отстранилась от домашних забот, и, когда Римма попробовала с ней заговорить об этом, коротко ответила:
— Я отдаю все. Больше мне взять негде.
Борису об этом писать нельзя — чем он может помочь? Только огорчится. Зимину — тем более: тот немедленно вывернет все карманы, а денег она от него не примет. Одно дело — продукты в смертельный голод, да еще в виде помощи ребенку, а взять деньги от, в общем-то, чужого человека она не может.
Римма со стыдом вспоминала, как в той, довоенной жизни она постоянно ныла: «Хочу то, хочу это…» — и в конце концов получала: Борис брал «халтуру», бабушка экономила на хозяйстве, а она начинала ныть снова.
«Какой эгоисткой была! — с удивлением думала она. — А сейчас? Не зарабатываю ни копейки, жду, что кто-то поможет…»
