— А с вещами что делать? — растерянно спросила Римма, с тоской оглядывая комнату: на всем лежала страшная печать сорок первого — никелированная кровать с истлевшим бельем и ворохом грязных одеял, тряпок. Продавленный диван с твердыми подушками и валиками, покрытый толстым слоем пыли, платяной шкаф — дверцы выломаны, наверно, сожгли вместе со стульями — нет ни одного. На стеле закопченная дочерна кастрюлька с окаменевшими остатками какой-то еды, кажется, студня из клея… Обои от сырости отстали, висят… Ей казалось, что она читает историю медленной мучительной гибели живших здесь людей.
— Хотите — пользуйтесь, хотите — выкиньте, — прервала ее размышления дворничиха.
Больше всего Римме хотелось уйти отсюда и никогда не возвращаться, но она понимала, что в других комнатах будет то же самое.
Лялька, все время молча следившая за ней и, как всегда, чувствовавшая ее состояние, решительно сказала:
— Уходи! Иди с Андреем Михайловичем за ордерами, к бабушке съезди, хлеба ей свези. Подольше ходи, а придешь — ничего тут не узнаешь. Крупу оставь, я кашу сварю.
— А сестренка потолковее тебя будет, — заметила дворничиха. — Что стоишь как деревянная?
— Бабушка, — ласково обратилась к ней Лялька, — где бы нам немножко дров достать, мы потом купим…
— Дам дровишек, и мыльца дам. Получите — отдадите. И прибрать тебе помогу. Как такой обходительной девчонке не пособить? — потрепала она Лялю по голове.
— Пойдем, Риммочка, — подтолкнул ее к выходу Медведев, — закончим дело, и мне на завод надо — сколько времени потерял.
Ляля проводила их до площадки и, беспокойно заглядывая Римме в лицо, попросила:
— Только ты не оставайся в клинике, ладно? Непременно вернись.
— Что ты, Ляленька, — улыбнулась Римма. — Неужели я тебя брошу здесь одну!
Вечером Римма, еле живая от усталости, возвращалась в их новый дом. Она обошла, объездила чуть не полгорода, и всюду нужно было рассказать об их беде. В военно-шефской комиссии обещали похлопотать об ордерах на самые необходимые вещи. В клинике Римму перехватила старшая сестра, велела подождать и вручила ей два больших узла:
— Мы тут вам кое-что собрали на первое обзаведение. Тяжеловато, но трамваи ходят, как-нибудь донесешь.
А Наталью Алексеевну Римма видела одну минуту: та вышла из бокса, где лежала привезенная вчера девочка, и оборвала Риммин рассказ о комнате:
— Очень хорошо. Хлеб и адрес оставь в ординаторской. Я сегодня не приду.
Узлы оттягивали Римме руки, она плелась, часто останавливаясь, чтобы передохнуть. Как ей не хотелось возвращаться в ту страшную комнату! Мимо развалин их дома она прошла опустив голову: рухнули не просто стены, потолок — рухнула прежняя жизнь. Каждую минуту она что-нибудь вспоминала: ни одной фотографии не осталось! Она забудет, какая была бабушка, она сама в детстве, в ролях… Хорошо хоть Борина маленькая карточка с паспорта всегда у нее с собой. А книги! А Борины ноты! А… и так без конца…
Она машинально нажала кнопку звонка, он прозвенел громко, отчетливо — уже дали ток — значит, семь. Лялька моментально открыла и, просияв, звонко заговорила:
— Идем скорей! Посмотри, как у нас хорошо! — а увидев узлы, ахнула: — Как ты такие громадины дотащила! Пусти, я возьму.
Они вместе втащили узлы в комнату. Там было тепло, топилась печурка, на ней закипал сверкающий чайник, в чистой алюминиевой кастрюльке булькала каша. Пахло свежевымытым полом. Отвалившиеся обои оторваны, грязных одеял и тряпок нет, кровать начищена до блеска, на диване проступил его темно-красный цвет. Потертая клеенка на круглом столе не вызвала отвращения даже у брезгливой Риммы; вокруг него стояли три венских стула. Над столом спускалась лампа под оранжевым абажуром, дававшая мягкий свет. Это была другая комната. Здесь уже можно было жить.
— Как ты смогла? — ошеломленно проговорила Римма. — Когда ты успела? Где ты все это взяла?
— Бабушка Клава помогла. И стулья принесла, и абажур. Правда, хорошо? Тебе нравится? — звенела сияющая Лялька. — Раздевайся скорей, — она расстегивала на Римме шубу. — Вешай сюда, я гвоздики вбила.
Лялька стояла перед ней в длинном холщовом переднике, надетом на школьное платьице, рукава засучены, из них торчат худенькие детские руки, голова повязана линялой косынкой, видны только толстые короткие косички, личико бледное, утомленное, а глаза сияют радостным ожиданием ее радости.
— Чудо ты мое! — тихо проговорила Римма. — Что бы я без тебя делала?
Ляля вся засветилась, даже порозовела от ее слов и высоким звенящим голоском, в котором чувствовались слезы, сказала:
— Сейчас ужинать будем. Садись сюда, это будет твое место, хорошо?
Вынула из фанерного буфетика тарелки, чашки, поставила на стол, говоря:
— Ты не бойся, они чистые, с мылом вымыла, кипятком обдала…
Они не торопясь поели горячей каши, напились кипятку с хлебом и леденцами, чувствуя, что у них снова есть дом. Поев, Римма закурила, а Ляля, перемыв посуду, опрокинула ее на клеенку и деловым тоном сказала:
— Вытереть нечем. За вещами к нам сегодня пойдем или уж завтра?
