Тогда она отправилась в роно, пробилась к заведующему и тут уж выложила все про горькую и стыдную Митькину жизнь. Тот слушал ее, горестно вздыхая, потом сказал:
— Очень трудно устроить, Римма Александровна. Больниц мало, переполнены — столько действительно больных людей, а тут — алкоголичка… Но все-таки попробуем. Пойдемте сейчас к заведующему райздравом, сами ему все расскажите, я, разумеется, поддержу, может быть, он что-нибудь придумает. А мальчика устроим в интернат.
— Не надо, — испугалась Римма, — я его возьму к нам.
— У вас есть где жить? — Заведующий изумленно смотрел на нее.
— Нет… — растерялась Римма и вдруг радостно улыбнулась. — Придумала! Понимаете, сосед по старому дому получил комнату в нашей квартире. Он живет еще на казарменном и, я думаю, разрешит Мите пока ночевать у него, а кормиться Митя будет с нами… Можно, я позвоню?
— Всего-то делов! — ответил Медведев. — Я уж перепугался, не случилось ли чего… Пусть живет до приезда моих, а если я когда и заночую, он мне не помеха.
Бабушку удалось поместить в психиатрическую больницу, Митька перевез на санках свой скудный скарб, и у Щегловых появился новый член семьи: трудный, неспокойный — любой пустяк выводил его из равновесия, он отвык от элементарного порядка, одичал.
И в кружке переезд Мити к ним вызвал осложнения. Дня через два Света Ивановская, подкараулив Римму в коридоре, со слезами пожаловалась, что Митька ее сильно побил.
— Ни с того ни с сего? — удивилась Римма. — На ровном месте?
— Ничего особенного я ему не сказала, — вздернула голову Света.
— А все-таки?
— Сказала, что он втерся к вам, а теперь задается. Это ведь правда.
— Неправда, — сухо ответила Римма. — Я его с трудом уговорила.
— Я столько Митьке помогала, — заплакала Света. — Честно скажу: еле вытащила, а он дерется…
— У меня была замечательная бабушка, — грустно сказала Римма, — она умерла за год до войны. Так вот она мне внушала: «Помогла кому-нибудь, сделала доброе — и забудь. Помни только добро, которое сделали тебе». По-моему, ты должна извиниться перед Митей.
Вечером, по дороге домой, Римма сказала ему:
— Кулаки не лучший аргумент. А бить девочку просто неблагородно. Мне было очень стыдно за тебя. Если Света извинится, извинись тоже.
А вскоре Римму ждала новая неприятность. Рая — первая сплетница в кружке — потащила ее в угол класса и горячо зашептала:
— Рисанночка, знаете, что девчонки говорят? Будто Митькин папа платит вам большие деньги за то, что вы его держите. Я хочу…
— А я хочу, — ровным голосом перебила Римма, — чтобы ты больше сюда не приходила. Никогда.
Все эти огорчения, чувство ответственности за своих ребят, напряженная обстановка дома отвлекали ее от горя. Были минуты, когда она забывала о нем: обстоятельства требовали от нее немедленных решений.
Оставаясь одна, она по-прежнему чувствовала невыносимость своей потери, плакала, но жизнь не давала ей сосредоточиваться на горе. Промыв глаза ледяной водой, она бежала к своим ученикам.
Первая волна сострадания — «несчастные дети» — давно схлынула. Чем ближе она их узнавала, тем больше убеждалась, что они далеко не ангельские души: были и недобрые, и капризные, и обидчивые, и недалекие, и ленивые… Очень разные. И все-таки она их любила. Одних — очень, других — меньше, стараясь не показывать им этого.
Тогда она не знала, что на долгие годы обрекла себя на заботу о своих учениках. Что она постоянно будет кого-то защищать, кого-то призывать к доброте и терпимости, кого-то мирить с родителями, что многие из них будут искать у нее помощи, совета, утешения и навсегда сохранят душевную близость с ней. Что жизнь у нее будет нелегкой, но не пустой.
Наступил сорок пятый год. В Ленинград начали возвращаться эвакуированные учреждения.
Однажды примчалась Лялька и взволнованно выпалила:
— Твой театр вернулся. Афиши видела. Иди скорей.
Римма вздрогнула и надолго замолчала.
«Ну, предположим, меня возьмут, — напряженно размышляла она, — возьмут не потому, что нужна, а из жалости — блокадница, столько перенесла… И конечно, на то же положение — маленькую ставку, а я уже не девчонка — скоро двадцать пять… Они работали, двигались вперед, я отстала… Сумею ли догнать?.. Никогда не блистала, — честно призналась она себе, — были молодость, озорство, сейчас и этого нет… Придется бросить Дом пионеров или свести занятия к минимуму — в театре не знаешь, когда тебя вызовут… Расстаться с большей частью ребят?.. А зачем? Я здесь нужна». И решительно сказала:
— Нет, Ляль, не пойду.
— Почему?! — У Ляльки округлились глаза. — У тебя же талант! Ты так всех изображаешь…
— Это совсем другое. Таланта у меня и нет… — грустно ответила Римма. — Зачем себя обманывать! Если хочешь знать, я чуть не вылетела из института после второго курса… Случайно удержалась — пожалели, наверно… Нет, не пойду, — решительно закончила она.
Утро девятого мая было солнечное. Из рупоров гремели марши. Горе, радость, смех, слезы — все перемешалось в этот великий день.
С улицы прибежала возбужденная, счастливая Лялька.
