— Обои не до потолка наклеим, а сверху трафарет сделаем в тон, вроде широкого бордюра.
Римму он послал на рынок купить белил для дверей и оконных рам. Когда она принесла несколько банок, выяснилось, что ее надули: в них была густо-серая шаровая краска, такой красят орудия на военных кораблях. Она очень огорчилась:
— Как в каземате будет.
— А мы по ней веселенький орнамент пустим, — утешил ее Коля.
Пока шли малярные работы, Римма с девочками сидели во дворе на скамейке, стоявшей под единственным деревом, переговаривались с мальчишками через открытые окна и выполняли мелкие поручения Коли: что-то принести, где-то вымыть.
Недели через две Коля высунулся в окно и негромко позвал:
— Рисанна, прошу. Принимайте работу.
Римма ходила по своему новому жилищу, поражаясь Колиной фантазии, и только вздыхала:
— Ох, Коля!.. Ну, Коля!..
Действительно, это была необыкновенная квартира: на двери был нарисован добродушный гном, любезно приглашающий войти, его окружал орнамент из фонариков. Оконные рамы в комнатах были осыпаны желто-ржавыми кленовыми листьями. На двери в кухню появился веселый поросенок с полной корзиной аппетитных овощей. Кухонное окно обрамляли перья зеленого лука, кудрявые петрушка и укроп. Грозный шаровой тон едва просвечивал.
— Коленька, ребятки, — проговорила Римма, закончив осмотр, — даже не знаю, что сказать… Как вас благодарить?.. Я такого и представить себе не могла.
На следующий день Римма с девочками вымыли окна, полы и даже два лестничных марша, чтобы не таскать грязь в квартиру. От чистых стекол и светлых полов краски засверкали еще ярче.
— Хорошо, но немножко странно, — говорила Ляля, бродя по квартире, — не то — в театре, не то — в сказке…
Римма решила устроить новоселье со своими ребятами до переезда. Они с Лялей напекли груду «хвороста», истратив весь «неприкосновенный запас», по двум карточкам вместо хлеба купили сушек.
Вечером собрался весь ее кружок. Расселись на полу, на подоконниках. Пили чай, вспоминали, как пришли записываться в Дом пионеров, как отличился тогда Митька, свой первый спектакль, перебивали друг друга, смеялись… Потом примолкли — еще слишком близко были бедствия, потери, они еще не могли веселиться от души. Тогда Коля попросил:
— Митька, споем?
Митя запевал военные, рвущие сердце песни, остальные в унисон подтягивали. Римма молчала, боялась испортить, но слушала с волнением, думая: «Какой голос у мальчишки! Прямо в душу западает. И все чувствует, о чем поет».
На следующий день Римма перевезла своих.
Наталья Алексеевна, войдя в квартиру, оторопело постояла перед гномом, потом, осмотрев все Колины художества, сообщила:
— Ну что ж! Очевидно, и к этому можно будет привыкнуть.
Шурка возвращалась в Ленинград в январе сорок шестого с Валериной матерью Анной Игнатьевной. Теперь между ними лад. «А все почему? — думает Шурка. — Знаю, где чего говорить, когда чего делать». Как все ограниченные люди, Шурка считала себя умной, хорошо понимающей жизнь, принимая свойственную ей изворотливость за житейскую мудрость.
Гудит паровоз, натужно тянет длинный состав. Свекровка завернулась в платок, ткнулась в угол — спит. А Шурке не спится, вспоминается, как туда, в Новосибирск, ехала — горюшком захлебывалась. Одна, думала, на белом свете осталась: бабка, верно, под немцем сгинула, Валерка из госпиталя придет — как ему еще кривая жена поглянется? Мало чего Римка говорила — больше любить будет…
А Римка-то — подружка ненаглядная — змеей обернулась. Чего только для нее не делала, а она, как Борьку откормила, через губу стала говорить, мимо смотреть. Вот чего Шурка за доброту свою получила!
Зря она Римке про Филиппыча брякнула. Думала, порадуется за подругу: не хуже других — в отдельной квартире с большим начальником живет, а она перекосилась, будто уксусу хлебнула. Не натрепалась бы Валерочке… Да где? Даст бог не встретятся.
А Филиппыч? Старый хрыч! Как в военторговской столовке повстречались, он все: «Ах, какое у вас лицо прекрасное! Ах, какая вы необыкновенная!» Заботником прикинулся: «Были бы вы не замужем, предложил бы комнату у себя. Дурных мыслей, говорил, у меня нет, просто вы бы в человеческих условиях жили и мне не так одиноко — живой человек рядом». Шурка и не поняла: «А замужней почему нельзя?» Он даже глаза выкатил: «Узнает ваш муж, что вы у постороннего мужчины живете, какой удар для него будет!» Что делать? Пришлось незамужней сказаться. Грех это, конечно, да тошнехонько в общаге было: тридцать коек одна к одной для тепла приставлены, а все равно холодюга. Девки подобрались как собаки злые, поедом Шурку ели: «Ты сыта, целый день в тепле, значит — воду таскай, дрова коли». Одна вредная баба прямо садила: «На тебе, Шурка, снаряды бы возить, а ты работенку нашла — кашу по тарелкам размазывать».
Раздатчицей она тогда работала. Конечно, завидовали.
