— Не-ет… болтал какие-то глупости… Не могла же я серьезно отнестись к словам ребенка… Что мне было делать?
— По-моему, остаться.
— Все так говорят! Вы поймите, муж без меня не полетел бы, а его ум, талант, знания нужны стране, они — государственная ценность…
— А мальчик для вас цены не имел?
— Я делала, что могла… Ежемесячно посылала крупные суммы, каждый день писала… Деньги возвращались, ни строчки в ответ…
— Он не хочет видеть вас, — медленно выговорила Римма. — Мне неприятно это повторять, но вы меня вынуждаете… — и сорвалась: — Уходите! Прошу вас!
Женщина повернулась и пошла к выходу, но, дойдя до двери, припала к косяку и горько заплакала.
— Может быть, потом, когда он станет старше, терпимее, сумеет простить… — смягчилась Римма.
Женщина уловила перемену тона и сквозь слезы робко спросила:
— Вы разрешите хоть иногда заходить, узнавать?..
— Нет, — жестко ответила Римма. — У вас есть телефон?
— Да, разумеется.
— Напишите. Раз в месяц буду вам звонить. — И поторопила: — Уходите скорей. Он в любую минуту может вернуться из школы.
— Да, да, сейчас… — Женщина неловко подбирала выпавшие из рук перчатки, платок и, уходя, произнесла неуместно светским тоном: — Простите, что потревожила.
После ее ухода Римма в изнеможении села и подумала: «Кажется, выпутались…»
Лялька и Митя явились вместе, как всегда беззлобно подкусывая друг друга. Ляля сразу потянула носом:
— Хорошо пахнет! К тебе кто-то приходил?
Римма молча кивнула.
— Из театра? Звали вернуться? — с интересом допрашивала Ляля.
Римма молчала.
— И ты выставила?
— Откуда ты знаешь? — удивилась Римма.
— И еще поскандалила. Ты вообще ужасно скандальная стала, — вздохнула Лялька.
Митя не почувствовал ничего.
В июне директор вспомнил, что Римме давно полагается отпуск, но она отказалась: ехать некуда, а сидеть без дела — невозможно. Детей на лето тоже еще никуда не вывозили, и занятия продолжались. Они сыграли три раза «Славу» у себя и один спектакль в недавно открывшемся районном Доме культуры, после него Римме предложили вести там взрослый коллектив: занятия два раза в неделю по вечерам. Римма обрадовалась и согласилась.
С первого августа она начала там работать и, выходя после занятий, обязательно наталкивалась на своих мальчишек — они «случайно» прогуливались именно здесь и, конечно, шли с ней до дому. Иногда, во время этих вечерних прогулок, она думала: «Как круто изменилась моя жизнь… Могла ли я представить, что уйдет Борис, а я смогу жить?.. И даже чему-то радоваться?.. Уйдет и театр… Честолюбивые мечты отлетят как шелуха, мусор… И вот я снова возвращаюсь вечером не одна… Это совсем-совсем другое, но все-таки не одна…»
Она с благодарностью поглядывала на своих спутников и говорила:
— Знаете, ребята, что я придумала…
А они с радостным ожиданием смотрели на нее.
В начале августа директор вызвал Римму с занятий и, сдерживая торжествующую улыбку, сказал:
— Пойдемте. Хочу вам кое-что показать.
Он привел ее во двор Дома пионеров. Там стоял небольшой флигелек. Они вошли в него, поднялись по обшарпанной лестнице на второй этаж, Лев Иванович отпер дверь, и они оказались в пустой квартире.
— Теперь смотрите внимательно, — таинственно произнес директор и, как экскурсовод, повел ее, поясняя: — Комнаты смежные. Одна — двенадцать метров, другая — шестнадцать. Как видите, квадратные, светлые. Кухня — десять метров. И ванна есть, правда крошечная. Это наша так называемая служебная площадь. Ну как? Нравится?
— Если отремонтировать, будет уютная квартирка, — равнодушно ответила Римма.
— Так вот, — торжественно произнес Лев Иванович, — принято решение дать эту квартиру вам.
— Мне?! — Римма задохнулась и с трудом выговорила: — Не может быть…
— После того как побывал у вас, все думал: чем помочь? Про эту квартиру я тогда не знал. А месяца три назад пришел инспектор пожарной охраны, осмотрел дом, потом потребовал показать флигель. Тут-то я эту квартиру и обнаружил. Переговорил с зав. роно, он согласился и вошел с ходатайством в исполком. Завтра с утра идите в жилотдел, получайте ордер.
— Лев Иванович, миленький… — начала было Римма, глядя на него влажными глазами, и вдруг сорвалась с места, обежала снова всю квартиру, вернулась и, сияя заплаканным лицом, бросилась ему на шею, шепча: — Золотой вы человек…
— Ну-ну! — ворчливо сказал директор, освобождаясь от нее. — Я не золотой, я — серебряный, старый я, и вы доконаете меня своей эмоциональностью.
Вероятно, ни у кого никогда не было такого веселого и бестолкового ремонта. В школах — каникулы, и с утра все Риммины ученики набивались в квартиру — повернуться негде. Всем хотелось помочь. Они шумели, спорили, с чего начинать, а дело не двигалось. Так продолжалось два дня, пока Коля Мартынов не взял руководство на себя и не объявил:
— Все — вон! Остаются только старшие ребята. А вы, Рисанна, идите к директору. Помните, он достал обои для задника к «Славе», а писать на них было нельзя — промокали. Мы их в подвал сложили. Никому они не нужны. Он даст.
Обоев хватило на полторы комнаты. Коля походил, подумал, что-то посчитал на бумажке и сообщил решение:
