После общаги у Филиппыча — рай! Дров, керосина, свечей с мирного времени много запасено — жена, видать, у него заботливая. И не полез он к Шурке, верно, сама пошла. С неделю обжилась в чистоте, тепле, продукты с прежней квартиры перетаскала, по местам распихала — душа больше не болит. Надо было человека отблагодарить, коли сам стесняется. И пошла. Он-то спервоначалу вовсе сдурел: руки целовал, стихотворения говорил. И Шурка к нему с душой: обстирает, накормит, всяко обиходит. Чего мужику надо?
А время пошло — кривиться стал, за старуху свою трястись, совесть ковырять. К весне вовсе взашей гнать начал. Она тогда столбом встала: «Некуда мне уходить! Добывай комнату!» Он аж зубами заскрипел: «Никогда незаконного не просил, а тут придется». Достал! И прощаться не захотел. Жорке велел без него увезти. А чего она ему плохого сделала? Вон какие люди бывают!
В глубине души Шурка понимала, что и Римма, и Иван Филиппович — люди хорошие, тем обиднее было, что они отвернулись от нее. И как ни ругала она их про себя, заноза все равно оставалась.
А Жорик-то! Парень веселый, горячий, после хиляка Филиппыча радость с ним узнала. Комната своя — теперь бы и пожить! Так и Жорка в душу наплевал: «Не, хочу, сказал, с тобой. Перед людьми совестно».
Шурка слышала его слова: «За куски куплено». Ей тогда страшно стало: вспомнила пакетики, кулечки, которых давно нет — съедены, а она столько добра к себе тащит. Ей даже захотелось сказать Римме: «Ладно уж, оставь, чего тебе надобно», но одумалась: «Не носи я тогда продукты, она с мамашей давно б померли, про Борьку и говорить нечего, а вещички б все равно без пользы сгинули». И выходило у нее, что греха тут нет: и людей спасла, и вещи целы. «За деньги б купила — никто слова б не сказал: на то и деньги, чтоб покупать, а нынче продукты дороже денег». Она как будто успокоила себя этим рассуждением, но еще одна заноза застряла.
Одна Шурка осталась одинешенька! Обратно раздатчицей в столовку пошла. А там не поговоришь — поворачиваться поспевай. И котлы чисти, и пол скреби. Штатов, говорили, не хватает. Бабы кругом замороченные, всякая со своей бедой цацкается, нужны им Шуркины переживания!
На счастье, соседка по квартире — Тамара Николавна — из стационара вернулась. Хорошая женщина, культурная, хоть и старая. Ходила еще плохо — ноги как колоды, а Шурку встретила с лаской: «Я так рада, что вы у нас поселились. Вы такая милая, красивая, обо… обонятельная…» А Шурка за доброе слово душу отдаст! Как с работы придет — Тамару Николавну к себе ужинать. И с собой ей кусок какой сунет. Из вещичек кой-чего у нее купила: лампу на длинной ноге, кружавчиками покрыта, посудишку кой-какую… Отчего хорошему человеку не помочь? И наговорилась всласть: про Валерочку, про Филиппыча все обиды выложила, и Жорку не забыла. Тамара Николавна утешала: «Не огорчайтесь, деточка. Вы такая красавица, у вас еще много радости впереди».
Из Новосибирска Шурка два раза писала ей — не ответила. Жива ли?
Привезли Шурку тогда в Новосибирск, она все думала: «Чего со мной будет? Кроме свекровки-злыдни приткнуться не к кому. Мало чего писала: «я тебя выхожу», — уж она «выходит»!
На второй день пришла Анна Игнатьевна, не обняла по-родственному, только головой покачала и прицепилась: где же это тебя, да как? Шурка открыла было рот про берет сказать, да вовремя спохватилась: «Нельзя! Ей скажи — в рожу плюнет, ихняя никифоровская порода такая…» А «злыдня» глазами сверлит, будто сквозь видит. И начала Шурка говорить, как в самый обстрел девчонка крутилась, как поймала ее, наземь кинула и собой прикрыла… Все до тонкости знала — сколько раз мать девчонки рассказывала и девчонку приводила на спасительницу свою поглядеть. У Анны Игнатьевны слезы на глазах. Обняла Шурку и сказала: «Прости меня, не знала, какой ты человек».
Как выписали Шурку из госпиталя, Анна Игнатьевна ее к себе взяла. В бараке жили. Тесно, бедно. Одни бабы с детишками. К Шурке все с лаской, уважением. По вечерам собирались, про Ленинград расспрашивали. Шурка им все страсти выкладывала: про голод, про бомбежки-обстрелы, про покойников на улицах… Плакали бабы, сочувствовали — такое пережить!
А от Валерочки письмо пришло:
«Любимая моя жена! Низкий поклон за геройство твое. Не огорчайся из-за своего увечья, с ним ты мне еще дороже стала. Всегда помни: лучше тебя для меня никого нет на свете и не будет…»
С понятием Римка — верно тогда сказала.
В общем, хорошо жилось в Новосибирске, только скучно. Бабы с утра до ночи на работе, ребятишки — кто в школе, кто в детсадике. Шурка полный день одна. Мамаша ей книжки подсовывала: «Пока отдыхаешь, читай, развивайся». Книжки все про революцию, про войну — неинтересно. Еще про любовь и про богатых она почитала бы. Но сказать не смела — мамаша женщина серьезная. Говорили: лучшая штамповщица на производстве, и по профсоюзной линии главная.
