— Стучал кто? Есть тут кто?
Губы свело морозом, и Римма с трудом отозвалась.
— Господи! — вскрикнула Шурка. — Никак Римка!
Она втащила ее, захлопнула дверь и поволокла на кухню, приговаривая:
— Совсем сдурела! Под бомбами ее носит!
В теплой кухне Римма кулем свалилась на стул, а Шурка, жалостно причитая насчет «сумасшедших дур, которые себя не помнят», суетилась вокруг нее, стаскивая валенки и рукавицы, разматывая платок. Губы уже отпустило, и Римма смогла отчетливо выговорить:
— Кипятка у тебя нет?
Шурка метнулась к плите, вытащила из духовки закутанный чайник и положила в чашку ложечку сахарного песка — щедрость неимоверная.
Римма обжигалась, пила горячий чай, чувствуя, как вливаются силы, а по всему телу разливается блаженное тепло. Отчаянно ныли, согреваясь, руки и ноги, но это была уже боль жизни, а не бесчувствие смерти. Она с благодарностью смотрела на Шурку — не приди та, не сунь тогда адреса… От какой мелочи теперь зависит жизнь!
И тут она вспомнила, что Шурка живет здесь не одна, прислушалась и с беспокойством спросила:
— А… начальник твой где?
— Нету его, — успокоила Шурка. — Звонил: поздно придет.
Когда Римма окончательно согрелась и, потоптавшись, убедилась, что ноги действуют, Шурка сказала:
— Пошли, квартиру посмотришь. Обожди, лампы засвечу. — Она убежала в темноту коридора, быстро вернулась и повела Римму показывать свой дом. Комнаты — спальня и столовая — были обставлены скромно, но так чисто прибраны и ярко освещены — горели керосиновые лампы, в подсвечниках оплывали толстые свечи, — что здесь не чувствовалась война — просто перегорели пробки.
В столовой Шурка на секунду приотворила дверцы буфета, и Римма не поверила своим глазам: ей показалось, что там консервы, сахар, еще что-то… Риммин ошеломленный вид, очевидно, доставил Шурке удовольствие, она ухмыльнулась и потащила ее дальше. Между дверями черного хода, которым не пользовались, рядом с поленницей дров, лежали пакеты, кульки.
— Мука, крупы, — пояснила Шурка.
Если бы она раскинула перед Риммой царские сокровища, та поразилась бы меньше.
— Сейчас накормлю тебя, — она снова повела Римму на кухню и разожгла примус.
В ту пору, когда кто-нибудь навещал друзей, его тоже старались чем-нибудь накормить: разводили еще жиже супчик, разрезали лепешку из дуранды или клеевой студень. Гость стеснялся есть, понимая, что у хозяев это последнее. Здесь можно было есть без угрызений совести, но у Риммы неожиданно вырвалось:
— Не надо Шура, не хочу! — сказала и испугалась до дрожи. Кажется, никогда она не была так голодна. Сказывались дальняя дорога, а главное, изобилие давно не виденной еды. Желудок протестовал! Но чувство, похожее на ненависть к нечестиво разжившемуся богачу, было сильнее, и она упрямо повторила:
— Не буду!
Шурка поняла ее по-своему:
— Да ладно тебе, — говорила она, разминая концентрат гречневой каши. — Не объешь, сама видела. — Она высыпала крупу в закипевшую воду. — Ну чего стоишь? — обняла Римму сильными горячими руками. — Ты не думай, мне для тебя не жалко, я от души.
Шурка была мягкая, теплая. От каши шел одуряющий сытный дух. Римма подумала о предстоящей дороге… и села за стол. Шурка подала ей полную тарелку каши и уселась напротив:
— Кушай, потом советоваться с тобой буду.
Римма быстро съела кашу. Шурка налила ей чаю и достала блюдечко с мелко наколотым сахаром.
— Пей! Я тебе еще несколько папиросин припрятала.
В войну Римма начала курить. Покуришь — меньше есть хочется. По карточкам выдавали эрзац-табак, его называли «матрац моей бабушки». Из него вертели самокрутки или курили в трубках. Она нашла трубку Бориса и дома дымила ею, как старая индианка. Здесь она с наслаждением закурила «Беломор», и Шурка приступила к делу.
— Мне тут не век жить, — серьезно начала она. — Что я, глупая? Не понимаю? Семья его в тылу, ничего им там не сделается, как можно будет — вернутся. Или с им что случится — меня отсюда прочь. С чем останусь? Ни кола ни двора — гол как сокол!
— А мать Валеры?
— Уехала с производством, — ответила Шурка таким тоном, будто та уехала отдыхать. — Заходила, звала с собой, я ее враз завернула. Комнату Филиппыч мне устроит. Теперь их, свободных, завались! Надо только, чтоб после умёрших, — деловито продолжала она, — а то потом и турнуть могут.
Римме стало не по себе, но мешало уйти оказанное Шуркой гостеприимство.
— Значит, комната будет? Что же ты волнуешься?
— А чего я в нее поставлю-повешу? Отсюда он мне шиш даст.
Римма промолчала. Так дико было услышать, что в исступленно борющемся городе есть человек, которого заботит, какую занавеску повесить на окно, что она просто не нашла что ответить.
— Говорят, сейчас за продукты что хочешь можно купить? — Шурка испытующе посмотрела на нее.
— Что же ты теряешься?
— Где?! — закричала Шурка. — Где купить-то? На базар он мне запретил ходить. «Не позорь, говорит, меня. Узнаю, что была, — все! Только ты меня и видела!» А знакомств таких у меня нет. Вот и думай! — закончила она.
