Римма набрала номер и сердито сказала:
— Что за дикая манера вешать трубку не дослушав? Еще не все! Одну девочку нужно к вам в стационар взять. Осталась одна, карточки потеряны…
Наталья Алексеевна твердо сказала: «Не могу. Все забито».
— Тогда оставлю жить у нас, — нажала Римма. — На улицу не выгоню.
«Что ты на меня рычишь?» — жалобно спросила Наталья Алексеевна. Римме стало стыдно, и она виновато ответила:
— А на кого мне рычать? Я с утра такого нахлебалась…
Помолчав, Наталья Алексеевна сказала: «Приводи. Что-нибудь придумаю».
Римма с облегчением повесила трубку, хотела пойти к девочке сказать, но вдруг все поплыло перед глазами, она наткнулась на тахту и свалилась… Голова была пустая, звенящая… Она лежала неподвижно, закрыв глаза. Волнения и страха не было — пустота… Неизвестно, сколько прошло времени, пока она услышала голос Шурки:
— Ты что? Никак помираешь?
Еле ворочая языком, Римма ответила:
— Покойничек еще жив… голова чужая…
— Сахару тебе надо, — заволновалась Шурка, чем-то зашуршала и сунула ей в рот ложечку сахарного песку. — Живо ешь! При голоде сахар — первое дело, мой говорил. Чаю тебе дам, сейчас заварю, — она чем-то гремела, звякала, потом осторожно посадила Римму: — Пей!
Отхлебнув крепкого, очень сладкого чая, Римма открыла глаза — все стало на место: блаженное состояние возвращения к жизни.
— Слава богу! Напугала — спасу нет! Коленки трясутся! — Шурка присела возле нее. — Надо же, до чего себя довела! — Совсем близко Римма увидела ее гладкое румяное лицо.
— Ты… словно из другой жизни…
— Да уж, как ты, загибаться не стану! Глупая ты, Римаха, — она сокрушенно покачала головой. — Совсем дура! Чего тогда этому Вовке орала: «Не смейте больше! Назад отправлю!» А сказала бы…
— Не надо, Шурочка, — попросила Римма. — Не научим мы друг друга. Давай торговать. Что возьмешь?
— Шкаф зеркальный, кроватки бы…
— Всю спальню бери.
— Отдаешь?! — у Шурки сверкнули глаза. — А дорогая она?
— Конечно. Старинная, грушевого дерева…
— Эка невидаль — груша! У нас за каждым забором растет. — Шурка сразу начала сбивать цену.
— Все равно тысячи три стоит…
— А продукты сейчас знаешь почем? — азартно крикнула Шурка. — Как считать будем?
— Так и будем.
Шурка удовлетворенно кивнула головой и начала вытаскивать из сумки продукты:
— Пиши, что принесла. Сгущенки две банки, песку полкило, муки кило, пачка гречи концентрата. Он лучше крупы — с жиром, и варить скоро, — расхваливала она свой товар. — Ячневой кило. Ее по дешевке отдам. И вот масла хлопкового двести грамм. Ну как? Хватит?
— Потом считать будем. Мне сейчас в госпиталь к Боре надо. Его с дистрофией привезли.
— Надо же! — удивилась Шурка. — Давай собирайся. А мне бы мебелишку поглядеть…
— Иди в мамину комнату, смотри.
Шурка ушла, Римма начала убирать продукты и тут вспомнила про девочку, испугалась, что ее долго нет, — может быть, ей дурно? Хотела побежать, сдержала себя — вдруг опять свалится, — и медленно побрела на кухню.
Девочка, одетая в лыжный костюм Бориса и утонувшая в нем, с замотанной полотенцем головой, грелась у остывающей плиты.
— Что ты тут стоишь? Почему в комнату не идешь?
— Там кричал кто-то…
— Ну и что? Съедят тебя? Идем.
В комнате Римма посадила девочку возле печурки.
— Сними полотенце, пусть волосы сохнут.
— Не сниму! — она схватилась руками за полотенце.
— Характерец у тебя! — рассердилась Римма. — С мокрыми волосами на мороз пойдешь?
— Нет у меня волос, — мрачно ответила девочка. — Мама сбрила, чесалось очень, лезли…
— Правильно сделала. Зато потом вырастут густые, красивые… Снимай. Высохнешь, чистую косынку дам.
Девочка сняла полотенце. С бритой головой и маленьким ссохшимся личиком она напоминала измученного старичка.
— На завод звонили?
— Фамилию мамы не знаю, кем работает — тоже. Как я могу звонить? Сейчас в стационар пойдем, тебя возьмут. Там поправишься… — Римма не хотела звонить при ней на завод — была почти уверена, что мать погибла.
— Не пойду! — девочка вжалась в кресло.
— Это еще почему?
— Мама вечером вернется, а меня нет. Где будет искать?
Римма промолчала.
— Думаете… умерла? — шепотом спросила девочка.
— Ничего я не думаю! Может быть, срочная работа… или в госпиталь попала…
— Мамочка моя, мамуленька… — отчаянно, безудержно заплакала девочка.
Не зная, чем утешить ее, Римма отрезала тоненький ломтик хлеба, посыпала сахарным песком и сунула ей:
— Ешь!
Она схватила хлеб и, глотая слезы, начала жевать.
— Дашь мне адрес, я вечером зайду, оставлю маме записку.
Вошла Шурка и с ходу сообщила:
— На туилете медной бляшки не хватает, еще царапина на ем, может, жучок… — она остановилась, увидев девочку. — Эта откуда взялась?
— В капусте нашла.
Послышался свист снаряда, стук метронома прекратился, голос диктора объявил: «Район подвергается артиллерийскому обстрелу. Движение транспорта прекратить. Населению укрыться».
— Надо же! Не ко времени, — досадливо поморщилась Шурка. — Я Жорика приведу. В машине там сидит, как бы чего…
— Ты на машине прибыла?
— Ну! Жорик за Филиппычем приехал, а тут ты звонишь. Мы Филиппыча завезли — и сюда.
— Конечно, веди.
