У них посадкой руководила Ляля. Она каждое лето ездила с бабушкой в деревню и привыкла работать на огороде. Римма не знала, как вскопать землю, на каком расстоянии положить семена, как поливать. Лялька учила ее, тоненьким голосом приговаривая:
— И ничего-то ты не знаешь, ничего-то ты не умеешь…
Она обращалась с Риммой как со своей собственностью, а та уже не представляла себе жизни без нее, такой это был ласковый, чуткий, смышленый человечек.
На Ляльку стало приятно смотреть: щеки округлились, она порозовела, носик осыпали забавные веснушки, рыжеватые шелковистые волосы уже закрывали уши.
Однажды Лялька влетела в комнату с криком:
— Ты тут сидишь, а там трамваи пошли! Понимаешь, пошли трамваи! — звенела она. — Идем скорей! Посмотрим!
Они побежали. На остановке против их улицы толпились люди, ждали приближающуюся «девятку», радовались, удивлялись. Трамвай был для них не просто городским транспортом, а как бы знамением того, что самое страшное уже позади. Надо не надо — все ехали на трамвае.
Лето облегчило им жизнь, но оно же принесло новые тревоги: все упорнее говорили, что фашисты готовят массированный удар, есть приказ Гитлера взять Ленинград.
Они жили в постоянной тревоге, но не сомневались, что приказ Гитлера выполнен не будет.
В один из летних дней опять появилась Шурка. Она была озабочена и деловита.
— Комнату получила, — сообщила она. — Хорошую. Двадцать три метра, в два окна. На Садовой. И Сенной рынок близко.
— Тебе же Иван Филиппович запретил ходить на рынки.
— Сегодня слушаю, завтра наплюю, — она независимо дернула головой и неожиданно спросила: — Ты «Войну и мир» читала? Про что там?
Римма развела руками — легкое дело пересказать «Войну и мир»!
— А княгиня Вера там есть?
— Графиня Вера?
— Княгиня, графиня, не все равно? Чего она там наделала?
— А зачем тебе?
— Филиппыч с утра ругаться стал: «Ты, говорит, как княгиня Вера из «Войны и мира», такая же бездушная, ничем кроме себя не интересуешься, только что красивая». А когда уходил, посмотрел с насмешечкой и брякнул: «Не зря говорят — красота приглядится, а ум пригодится». Дурой меня считает, — пояснила она. — Не глупей его!
Очевидно, их отношения дали трещину.
— Скоро за вещичками приеду, — пообещала она уходя. — Как Жорик грузовик в части получит, так и приедем.
Римма поняла, что готовится передислокация, Шурка отойдет на подготовленные позиции.
— А Валера пишет? — не удержалась она.
— Ранен Валерочка, — вздохнув, ответила Шурка, — уж из госпиталя письмо прислал. Теперь хоть не убьют.
— Тяжело ранен? Куда?
— Нога перебита. Пишет: стараются сберечь.
Через несколько дней Шурка приехала за мебелью. У Жоры вид был недовольный или смущенный. Осмотрев вещи, он вызвал Римму в коридор.
— Слушайте сюда, — серьезно сказал он. — Может, не повезем?
— Как не повезете? Почему?
— Или я не понимаю, что все за куски куплено?
— Как ни куплено, а куплено.
— Ну, смотрите сами, — вздохнул он. И они с Шуркой поволокли вниз тяжелый зеркальный шкаф.
Жоре пришлось сделать два рейса. К концу погрузки он совсем помрачнел и на ходу зло сказал:
— У нас в Одессе налетчики больше оставляют.
Только после их отъезда Римма поняла, сколько вещей Шурка скупила. Комната Натальи Алексеевны, раньше перегороженная зеркальным шкафом и служившая им одновременно столовой, оказалась почти пустой. У одной стены остались стеллажи с книгами, на полу стояла вынутая из буфета посуда. Голые окна с выбитыми стеклами подчеркивали разорение. Ветер свободно гонял обрывки бумаги.
В Римминой комнате тоже стало просторнее: Шурка увезла большое вольтеровское кресло и два маленьких, обитых ситцем.
Римма боялась, что мать огорчится, но та, войдя в их комнату, удовлетворенно сказала:
— Наконец тут можно жить. Сколько лишних вещей держим. — В свою она даже не пошла.
Вскоре Шурка забежала сказать, что порвала с Иваном Филипповичем и уехала от него. Сообщив об этом, Шурка пренебрежительно скривилась:
— Да ну его! Надоел! Все совесть ковыряет, за старуху свою трясется. Нужен он мне! — и с гордостью добавила: — Комната теперь есть — не пропаду. Сама по себе буду.
Ко второй военной зиме они готовились не щадя сил — стали уже опытными блокадниками.
В августе Федор Иванович два раза брал их с собой в лес за грибами. Он знал места в районе Лисьего Носа. Часть пути они ехали на трамвае, часть на попутных машинах, часть пешком. Грибов было очень много — некому собирать.
— Долго еще быть войне, — вздыхал Федор Иванович. — Гриб — к войне.
В лесу было тихо, душисто, здесь не бомбили, не обстреливали. Они спокойно набирали полные корзины. А Ляля еще собирала бруснику в кружку и на обратном пути кормила их, точно отсчитывая ягоды. Отдельно в бумажку она откладывала «бабушке», то есть Наталье Алексеевне. Лялька была заботливым человеком.
