Но поле должно быть вспахано. И демон должен уйти в свой мир, а не разрушать наш! Это я знаю наверняка. Как знал это волхв Остомысл, то есть тоже я. В предыдущем воплощении.
Да, за ошибки надо платить… Правда в том, что Варгун тогда практически стер с лица Земли целый народ с развитой культурой. Ту самую теперь мифическую Гиперборею. Мне удалось его остановить, но, в общем-то, было поздно. Остатки единого могучего народа уцелели лишь в виде диких раз-общенных племен, впоследствии названных славянами.
Честно признаться, я не успел. Не понял. Боролся с проводником – северным князем Лихом, чьим именем пугали детей, а Варгуна просмотрел. Хотя знал этого немого уродливого мальчика, любившего откусывать головы мышам и птицам. Как мне не знать племянника, сына своей сестры? Мне говорили, что детей, которых видели рядом с ним, находят разорванными на куски, что он не человек, что надо изгнать из Яви эту черную суть на жертвенном алтаре. Я не решался. Сестра, ее ребенок, близкая кровь… Как можно запятнать себя убийством кровного родича?
А потом стало поздно. Мальчик вырос в подростка, пропал и объявился в окружении безжалостного князя. Они соединили кровь в чаше, выпили из нее, и Лих объявил его сыном и наследником. Вот тогда начались на нашей земле настоящие бедствия. Я проиграл, по большому счету.
Реинкарнация – штука безжалостная. Тычет тебя в собственные ошибки, как котенка, приучаемого к лотку. Та ситуация, с которой ты не справился, обязательно вернется в следующих жизнях. Наверное, поэтому самоубийство считалось грехом еще тогда, когда теперешних мировых религий не было и в намеках. Интуитивное знание о бесконечности жизни с ее чередой перевоплощений всегда присутствовало в человеке…
Теперь-то я понимаю, что все эти лихие ребята – конунг Индульф Синезубый, опричник Федька Усанов, еще кое-какие отмороженные персонажи, одинаково погибавшие от топора в расцвете лет, – вот мое наказание за те сомнения. Не хватило решительности – получи ее!
Высшая справедливость не признает апелляций и смягчающих обстоятельств…
С этими воспоминаниями я бежал, падал и снова бежал. А как иначе пробраться по лесистым оврагам-буеракам – несешься, падаешь, карабкаешься и чувствуешь, спиной чувствуешь смертельное дыхание демона. Лед и пламень одновременно. Это трудно передать, зато легко почувствовать.
Он приближается! Он набирает силу!
Это уже не пакостный дебил Васенька, которого сами родители, отчаявшись, сдали в специнтернат в двенадцатилетнем возрасте, не странный пациент на особом режиме, к которому плечистые санитары рисковали подходить только кучей, не шофер олигарха Вася, способный одним взглядом напугать до икоты. Та уродливая, нескладная оболочка практически сошла с него. Не видя, не оборачиваясь, я знал, что он ежесекундно меняется. Уже видел когда-то, как он может меняться. То, что было уродливым, становится страшным, страшное – жутким, а жуткое – по-своему даже красивым. Этакая гармония абсолютного зла.
Демоны! Для нас они такие же странные, как мы для них…
Внешне Великая пирамида севера не впечатляла грандиозностью, как новостройки египтян или майя. За миллион (миллионы?) лет ее очертания, понятно, сгладились. Можно сказать, среди окрестных холмов даже не самый выдающийся бугор. С виду никто и предположить не сможет, что внутри скрыта сила. Но я-то знал…
Ай, Варгун, ай, молодца!.. Честное слово, как увидел – я едва не вскрикнул от радости. Пусть с мощью демонов ничто не справится, зато собственная глупость лихо кладет их на лопатки! Ну, зачем, скажите на милость, ему нужно было сотрясать землю? Себя показывал, играл со своей силой, как ребенок с мячиком? Зато теперь пласты земли отвалились, и вот он, вход, прямо передо мной. Вставляем ключ (куда положено, детям до шестнадцати не смотреть!), и в старом, замшелом камне неуловимо протаивает проход. Как в снежном сугробе, к которому поднесли факел. Да, все как в тот раз… Самое большое заблуждение современности – что миру свойственно быстро меняться…
Я нырнул внутрь, и меня отрезало от всего. От себя, от жизни, от смерти, может, от всего нашего мира, не знаю… И, как много веков назад, каменные коридоры подхватили меня, повели прочь. Чем дальше от входа, тем правильнее становились коридоры, обычные трещины на стенах начали неторопливо складываться в нечто геометрически осмысленное. С явным подтекстом, который видишь, чувствуешь, но понять не можешь. Именно видишь… Света здесь не было, но и тьмы не было. Удивительное ощущение, когда ничего не видно, но видно все. Нужно лишь полагаться на себя, это я помнил.
Великая пирамида вздрогнула, когда я уже добрался до ее сердца.
