Костин сидел в купе, разложив перед собой документы, он готовился к докладу. За стенкой вагона о чем-то громко спорили Муравьев и Мохов. Александр открыл вагонное окно, впустив в купе свежий воздух с запахом полевых цветов. Легкий ветерок ласкал его лицо, играл в его волосах, создавая чувство комфорта и благополучия. Достав из пачки папиросу, Костин вышел в тамбур, где закурил.
Этот монотонный стук колес вернул его в август 1941 года. Тогда, после выхода из очередного окружения, Александр оказался в фильтрационном лагере. Его допрашивал старший сержант госбезопасности и интересной фамилией Смешной. Несмотря на столь веселую фамилию, сотрудник НКВД был хмур и немногословен.
— Когда и при каких обстоятельствах оказался в окружении? — повторял он своим скрипучим голосом, словно заевшая пластинка на граммофоне. — Когда и при каких обстоятельствах был завербован немецкой разведкой?
— Я сотрудник Особого отдела 10-ой армии, — в который раз повторял ему Костин. — В окружении оказался в июле этого года. Вышел в составе 872 стрелкового батальона 498-ой бригады. Вместе со мной…
Он снова не договорил, сильный удар старшего сержанта буквально смел его с табурета, словно невесомую пушинку. Бить Смешной умел. Костин с трудом поднялся с пола и сел на табурет.
— Когда и при каких обстоятельствах оказался в окружении?
— Проверьте. Ведь все что я говорю легко проверить!
— Когда и при каких обстоятельствах стали сотрудничать с немецкой разведкой?
Костин вытер лицо, по которому текла кровь из разбитого носа.
— Чего замолчал? — спросил его Смешной. — Впрочем, мне все равно, завтра тебя расстреляют, как изменника родины.
— Я лейтенант, сотрудник Особого отдела Армии…
— Мы здесь расстреливаем и генералов, которые встали на путь предательства. Совсем недавно расстреляли командующего Западным фронтом Павлова, а с ним еще с десяток генералов. Ты, это понял?
Это новость тогда буквально ошеломила Костина.
— Как расстреляли? Всех? А маршала Кулика и Шапошникова тоже расстреляли или нет? Ведь они тогда были направлены на западный фронт, чтобы восстановить положение?
Старший сержант усмехнулся. О том, что названные Александром лица были тогда направлены на Западный фронт, он просто не знал.
— Этого я не знаю, — ответил Смешной, — но, Павлова, расстреляли это точно. Ты не переживай, завтра расстреляют и тебя… Одно слово — война.
— Погоди, старший сержант! Расстрелять меня ты всегда успеешь. Однако и на войне должно быть милосердие. Родина выпускает патроны для того, чтобы ты стрелял в немцев, а не в русских, Сегодня ты меня к стене поставишь, а завтра встанешь ты.
Старший сержант достал кисет и ловко свернул цигарку.
— Ты меня не агитируй, Костин. Я чувствую твою сущность, а она враждебна нашей власти. Поверь мне, что ты бы тоже принял подобное решение, окажись на твоем месте я. Если ты, как ты говоришь, сотрудник Особого отдела армии, значит и ты стрелял в русских… Гомарник! Отведи его в сарай!
Утром расстреляли одиннадцать бойцов. Костин лежал на земле в сарае, ожидая своей участи. Вечером его вывели из сарая.
— Вперед! — громко скомандовал конвоир.
Боец был небольшого роста и винтовка с примкнутым штыком, которую он держал в руках, делала его фигуру настолько комичной, что Костин невольно улыбнулся. Заметив его усмешку, боец толкнул его штыком в спину и снова громко произнес:
— Вперед!
Около дома, в котором его ранее допрашивал старший сержант Смешной, стояла группа командиров.
— Костин! — услышал он знакомый ему голос.
Он оглянулся и увидел спешившего к нему командира, в котором он узнал своего начальника Особого отдела, в котором он служил. Они обнялись.
— Я за тобой приехал, — произнес Васильев. — Давай собирайся! Впрочем, о чем, это я? Вон там моя машина иди туда, я сейчас улажу все дела.
Лишь потом, Александр узнал, что старший сержант Смешной все же сделал запрос в Особый отдел армии.
Поезд пронзительно засвистел, лязгнул металлом и остановился, обдав паром людей, стоявших на перроне московского вокзала. К специальному вагону почти вплотную подъехал «черный воронок».
— Быстрее, быстрее! — раздалась команда конвоя.
Григорий Иванович, чуть ли не бегом, бросился к выходу по коридору вагона. Он хорошо уже знал, к чему может привести задержка и замешательство. Арестованных было не так много, и погрузка завершилась довольно быстро. «Воронок» резко тронулся с места и помчался по улицам Москвы. Кулик пытался отгадать, куда его везут, но вскоре понял, что гадать не имеет никакого смысла.
Машина несколько раз чихнула и остановилась. Кулик уперся руками в борт фургона, чтобы удержаться от падения.
— Что дрова везете? — недовольно произнес Григорий Иванович, обращаясь к бойцу.
— Разговорчики! — зло произнес сержант. — Здесь не принято разговаривать…
— Открывай! — услышал Кулик голос водителя. — Заснули что ли?
Раздался скрип открываемой двери, двигатель «воронка» мирно заурчал, и машина въехала во внутренний двор тюрьмы.
