«Непонятно поведение Заместителя Наркома Обороны СССР маршала Кулика. Он приказал всем снять знаки различия, выбросить документы, затем переодеться в крестьянскую одежду. Сам он никаких документов с собой не имел, не знаю, взял ли он их с собой из Москвы. Григорий Иванович предлагал бросить оружие, а мне лично ордена и документы, однако кроме его адъютанта, майора по званию, никто документов и оружия не бросил.
— Товарищ маршал, как все это понимать? — спросил я его. — Мне не понятен ваш приказ.
Кулик засмеялся.
— Как хочешь, так и понимай, комиссар. Если попадемся немцам, он просто примет нас за крестьян и отпустит.
После этих слов, мы хотели разойтись, но что-то удержало нас…
Перед самым переходом фронта Кулик ехал на крестьянской подводе, по той самой дороге, по которой двигались немецкие танки. Только счастливая случайность спасла его от встречи с немцами».
Александр тяжело вздохнул. Теперь ему стало ясно, почему он тогда не смог найти Кулика, ведь они искали маршала, а не группу крестьян. Рука Костина нащупала пачку папирос. Он достал одну и прикурил.
Александр вышел из кабинета полковника Маркова и поздоровавшись с попавшими ему навстречу сотрудниками контрразведки, направился к себе в кабинет. Открыв дверь, он положил папку на стол и сел в кресло. Еще там, во время совещания, у него сильно заболела голова. Приступы боли, словно волны, накатывали на него. Морщась от головной боли, он достал из ящика стола таблетки и налив в стакан воды, запил их.
— Ты долго будешь возиться с Куликом? — спросил его Марков, когда он закончил свой доклад. — Там наверху, начальники недовольны твоей работой. Я не хочу, чтобы это недовольство отразилось на мне, Костин.
Александр не обиделся на своего начальника. В принципе, тот был прав, он и сам понимал, что затянул разработку группы Кулика. Он достал из ящика стола лист бумаги, ручку и начал составлять план мероприятий. Иногда он останавливался, так как приступы головной боли такими сильными, что не давали ему сосредоточится. Вскоре он закончил писать план и, достав папиросу, закурил.
В кабинет вошел Марков.
— Сейчас разговаривал с Абакумовым, — произнес он, присаживаясь к столу.
Полковник взял в руки написанный Костиным план и пробежал по листу глазами.
— И что? — спросил его Костин, когда Марков положил листок на стол.
— Торопит. Похоже, Сталину нужны результаты….
— Владимир Иванович, разве он не знаком со сводками? Там же есть все, что еще нужно?
— Нужно покаяние, Костин, разве ты этого не знаешь. На суде же не будут крутить все эти записи… Они должны публично покаяться в своей антисоветской деятельности. Поэтому, тебе самому нужно плотно работать с ними. Ты это понял, Костин. Война закончилась, если раньше было доказать контакт с немцами, то сейчас все нужно доказывать, подкреплять показаниями свидетелей. Впрочем, что я тебя учу, ты и без меня все это хорошо знаешь.
— Владимир Иванович, можно вопрос?
— Спрашивай.
— Я по-прежнему под «колпаком» службы Берии. Что по этому поводу говорит Абакумов?
— Он говорит одно — работайте. Я прочитал твой план, он реален. Так, что работай, ее у тебя много.
— Все понял, товарищ полковник.
Марков встал из-за стола и вышел из кабинета.
Костин сидел за столом в комнате допросов следственного изолятора, с интересом рассматривая стены. На одной из стены он обнаружил кровавые пятна. Загасив папиросу, он посмотрел на дверь, которая бесшумно открылась, и конвоир завел женщину средних лет. Ее бледное лицо, чернота под глазами, мятая и грязная некогда светлая блузка, свидетельствовали о том, что она находилась в изоляторе довольно длительное время.
— Проходите, Татьяна Владимировна, присаживайтесь, — произнес Александр и рукой указал ей на табурет. — Давайте знакомиться. Меня зовут Александр Павлович, а фамилия моя Костин.
Женщина с опаской села на табурет и посмотрела на офицера.
— Как ваше здоровье? — поинтересовался у нее Костин. — Можете не отвечать, я и так вижу, что оно у вас не совсем хорошее. Как мне доложили, что вы жалуетесь на боли в почках. Как давно они стала вас беспокоить — до ареста, похоже, вы себя чувствовали намного лучше.
