– Не нужно спрашивать, не расстраивайте маму.
Женщина спокойно проговорила:
– Отвоевался, он в феврале убит под Москвой… Тут немца пленного недавно вели, я спрашиваю: «Когда пошел воевать?» – «В январе…» – «Ну, значит, ты моего мужа убил», – замахнулась я, а часовой не пускает… «Пусти, говорю, я его двину», а часовой: «Закона такого нет…» – «Пусти, я его двину без закона». Не пустил…
– Топор у тебя есть? – спросил Вавилов.
– Есть.
– Дай-ка его, я тут хоть тебе доску в двери забью, а то выдует тебя зимой.
Его цепкий глаз заметил лежавшую под стеной доску. Он взял топор, и все, что было в топоре схожего с его собственным топором, вызвало в нем печаль. И все, что оказалось несхожего – топор у женщины был куда легче, а топорище тоньше и длиннее, – тоже вызвало в нем печаль, вновь напомнило, как далеко до его дома.
И она, поняв его мысль, сказала:
– Ничего, будешь еще дома.
– О-о, – ответил он, – от дому до фронта близко, а от фронта домой далеко.
Вавилов стал обтесывать доску.
– Гвоздей у меня нет.
– А мы без гвоздя, – ответил он, – приладим на шипе.
Он работал, а она накладывала в корзину помидоры и говорила:
– Я рассчитываю, мы с Сережей тут до зимы проживем. Зимой Волга замерзнет, и если немец на нашу луговую сторону перейдет, мы с Сережей бросим все, в Казахстан уйдем… У меня в жизни он один теперь. При советской власти он у меня в большие люди выйдет, а при немцах ему пастухом умирать.
Вавилову показалось, что за спиной слышны шаги лейтенанта, и он отложил топор, распрямился. В этой запретности труда было нечто тяжелое, нехорошее, оскорбительное.
«Вот немец до чего довел, полный переворот жизни», – подумал он и, оглянувшись, снова взялся за топор.
Когда он шел назад, чувство волнения не оставляло его, он подошел к начавшим строиться бойцам, лейтенант спросил его:
– Вы что там, заснули?
Марченко похабно пошутил, но никто не поддержал его шутки.
Вскоре дана была команда к маршу. В это время подъехал конный, помощник начальника штаба полка, весь увешанный сумками и планшетами, и стал выговаривать лейтенанту:
– Кто вам велел отдыхи устраивать? Не дотянули всего восемнадцать километров!
– Мне командир батальона приказал, – ответил Ковалев. Он хотел было сказать, что люди устали, но постеснялся: заподозрят его в мальчишеском слабодушии.
– Вот доложу подполковнику – он вам жизни даст. Расселись тут, теперь догоняй. Чтобы в десять ноль-ноль прибыл без опоздания.
Покричав немного, всадник заговорил самым мирным образом. Он был старый приятель Ковалева; рассказал, что ночевали хорошо, все спали в избах, на ужин ели яичницу с салом, только разбудили его рано – в два часа ночи комдив приказал подогнать отстающих.
Дружелюбно и насмешливо глядя на Ковалева, он сказал:
– Зашел к Филяшкину уточнить твой пункт, а у него знаешь кто ночевал? – санинструктор Лена.
Ковалев пожал плечами.
А над степью опять встала пыль. То там, то здесь поднимались серые и желтые облачка, вскоре слились они в пелену, соединились вместе, заволокли огромное пространство, как будто новый пожар из Заволжья шел навстречу сталинградскому пожару.
Земля, пропитанная солью, была жесткой и сухой, и чугунное солнце в небе палило огнем, поднятая недобрым, сухим ветром пыль била в глаза.
Вавилов оглянулся на своих товарищей, на степь, на дым в небе и вслух, как бы подводя итог, сказал самому себе:
– Нет, все равно мы его завернем.
Над сгоревшим городом белела пелена дыма, и этот дым соединился в небе над Волгой с пылью, поднятой в Заволжье.
К десяти часам утра рота Ковалева подходила к дощатому городу – Средней Ахтубе.
Давно уж вся вода из фляг и бутылок была выпита. Предполагавшийся маршрут внезапно изменили – дивизию двинули к Волге.
Мимо уплотнившихся колонн пехоты промчались два легковых автомобиля, мелькнули нахмуренные лица командиров, рядом с водителем на шедшей впереди «эмке» сидел молодой генерал.
Проезжая мимо колонн, он все время держал руку у околышка фуражки, приветствуя красноармейцев.
Вскоре промчался на мотоцикле связной в синем комбинезоне, с болтавшимися ушами кожаного шлема. Проехал на тарантасе командир батальона и крикнул лейтенанту:
– Ковалев, следуй по новому маршруту форсированным маршем!
И словно по рядам прошел ветер – ветер предчувствия.
Часто люди дивятся, как это солдаты умеют правильно и точно узнавать новости войны. Ведь не к солдатам, а к командиру дивизии генералу Родимцеву подъехал на броневике офицер связи с запечатанным пакетом – боевым приказом командующего фронтом: дивизии форсированным маршем двинуться по маршруту Средняя Ахтуба – хутор Бурковский, выйти к Волге в районе Красная Слобода и немедля приступить к переправе в город.
А красноармейцы уже знали, что ночью немцы прорвались с окраин города к центру, что в двух местах они вышли к Волге, что пушки немцев бьют через Волгу и обстреливают ту самую Красную Слободу, откуда должна происходить переправа.
