Штурмовые отряды немецких автоматчиков ночами врывались на городские улицы, в штабе часто слышалась пулеметная стрельба. Однажды вечером полковник Сытин, командир дивизии внутренних войск, которого Еременко назначил в конце августа комендантом сталинградского укрепленного района, доложил командующему, что немецкие автоматчики в двухстах пятидесяти метрах от штаба фронта.
– Сколько их? – спросил Еременко.
– До двухсот, – ответил Сытин.
– Подсчитайте лучше, – сказал Еременко, – а когда подсчитаете, опять мне доложите.
Сытин, всегда сохранявший подтянутый вид, щелкнул каблуками, сказал:
– Слушаюсь, – и вышел.
Вскоре Сытин вернулся, такой же подтянутый и спокойный, и подтвердил свое первое донесение.
– Ну что ж, – сказал Еременко.
И штаб остался в городе.
Все трудней становилась связь штаба с южной армией Шумилова, прикрывающей Сарепту.
Ставка поручила Еременко командовать одновременно Юго-Восточным и Сталинградским фронтами. Сидя в городе, поддерживать связь с северной группой армии было очень трудно. И, несмотря на это, Еременко продолжал оставаться со штабом в городе.
И все же пришел момент, когда дольше оставаться на правом берегу штаб фронта уже физически не мог. Тогда Еременко перевел штаб в Ямы.
Казалось, что, уйдя на левый берег, штаб мог разместиться на восемь–десять километров восточней. Но не в этом была логика и разум самых тяжелых дней войны.
Из всех блиндажей в Ямах были видны дымящиеся пожарища Сталинграда, ведь штаб ушел на левый берег для того, чтобы лучше организовать защиту города, а не для того, чтобы отступать. Опасность от снарядов и мин в Ямах была не меньше, чем в городе.
Командиры и комиссары дивизий приезжали в штаб, делали свои дела, возвращались на правый берег, их спрашивали товарищи – начальники штабов, комиссары полков, командиры батальонов, спрашивали с усмешечкой, с которой всегда фронтовой народ, стоящий ближе к смерти, говорит и думает о народе, стоящем дальше от смерти:
– Ну как там штаб фронта на левом берегу, культурно устроился, отдышались после Сталинграда?
А приехавшие из штаба отвечали:
– Ну, брат ты мой, какой черт, пока я от оперативного до АХО добежал, четыре мины немец положил. А город весь как на ладони оттуда виден…
Думали ли обо всем этом люди, принимавшие решение о перемещении штаба в Ямы, а перед тем державшие его в городе до самой последней возможности?
Адъютанты командующего фронтом, переговариваясь вполголоса, работали за столом.
В отдаленном углу обширного, обитого белыми, свежими сосновыми досками блиндажа в ожидании приема сидел хмурый генерал с тремя звездочками на вороте кителя.
Один из адъютантов, любимец командующего, высокий и румяный молодец, майор Пархоменко, с двумя орденами на гимнастерке, откинув на затылок новенькую фуражку с ярким красным околышем, просматривал пачку желтых телеграфных бланков. Второй адъютант, Дубровин, склонив светловолосую курчавую голову, сидя под яркой электрической лампой, наносил новую обстановку на карту-двухверстку; в двух местах – в центре города у Царицы и северней Тракторного завода – синева карандаша, обозначавшая передний край противника, сливалась с синевой Волги.
Дубровин приподнялся и, заглядывая через плечо товарища на телеграммы, шепотом спросил:
– Кто это ждет?
– У Шумилова группой командовал, фамилия – Чуйков, получает назначение в Сталинград, командовать шестьдесят второй, – продолжая перекладывать донесения, шепотом ответил Пархоменко.
Генерал почувствовал, что адъютанты говорят о нем: гулко откашлялся и почистил ладонью рукав кителя. Он медленно повернул свою большую голову и медленно оглядел обоих адъютантов.
Он оглядел адъютантов тем специальным взглядом, которым обычно смотрят военные, привыкшие к беспрекословному повиновению своих подчиненных, на заносчивых адъютантов высших начальников. Этот взгляд содержит в себе усмешку и некоторую философскую грусть. «Какого бы хорошего, расторопного, шелкового майора я сотворил бы из вас, испорченный молодой человек…»
В это время из-за дощатой двери послышался тонкий, сиплый голос:
– Пархоменко!
Адъютант прошел через низкую дверь в кабинет командующего, спустя минуту вернулся и, щелкнув каблуками, сказал почтительно и в то же время недостаточно почтительно:
– Товарищ генерал-лейтенант, вас.
Генерал встал, повел сильными, массивными плечами и прошел в блиндаж к командующему быстрой и мягкой походкой.
Еременко сидел за столом. На столе стояли никелированный чайник и недопитый стакан чая, пустая фруктовая вазочка, лежало нетронутое печенье в раскрытой пачке. На другой половине стола лежал испещренный стрелками, кружками, треугольниками, цифрами, надписями план города.
Вошедший генерал, стоя у двери по-солдатски вытянувшись, напружив шею, глухим басом отрапортовал:
– Товарищ командующий фронтом, генерал-лейтенант Чуйков…
– Ладно, – морщась и посмеиваясь, прервал его Еременко, – думаешь, не узнал Чуйкова?
Тогда вошедший улыбнулся, сказал обыденным голосом:
– Здравствуйте!
– Садись, пожалуйста, садись, Чуйков, – сказал Еременко.
