Он отодвинул от места, где сел Чуйков, пепельницу с огрызками яблок, с вдавленными в них папиросными окурками и, привалившись грудью к столу, дунул, чтобы очистить скатерку от табачного пепла.
Еременко знал генерала Чуйкова в довоенное время. На маневрах Белорусского округа он наблюдал порывистую натуру Чуйкова, его резкость, его стремительные и решительные поступки.
В конце июля, еще до приезда Еременко, Чуйков командовал группой на южном направлении. Успеха группа его не имела и была 2 августа влита в армию Шумилова. Но эти неудачи Чуйкова не смущали командующего фронтом. Он знал, что в долгой военной работе бывают не одни лишь удачи.
Люди, объединенные общностью судьбы, они, не встречаясь, постоянно знали друг о друге, и Еременко слышал и знал, как воевал Чуйков во время финской войны, каковы были его успехи и неуспехи, знал о его дипломатической работе в Китае. В душе он всегда удивлялся, как это Чуйков занимался дипломатией; казалось, натуре Чуйкова никак не подходила роль дипломата. Он считал Чуйкова человеком, рожденным для жестоких испытаний войны, наделенным непоколебимой решительностью, выносливостью, сильной волей, упорством и мужеством. В грозные дни осени 1942 года Еременко поддерживал перед Ставкой кандидатуру Чуйкова на командование 62-й армией. Верховное главнокомандование утвердило Чуйкова командармом.
– Ну так, придется вместе поработать, – сказал Еременко и положил свою большую ладонь на план города. – Погляди на свое хозяйство. – Он усмехнулся и добавил: – Ты, я знаю, дипломатом был, у нас тут без дипломатии обходится: вот немец, а вот мы.
Еременко посмотрел на план города, потом на Чуйкова и вдруг сердито спросил:
– Что ж это ты, гимнастику каждое утро делаешь, толстеть не хочешь?
– А командующий немного того, – улыбнувшись глазами, сказал Чуйков и отвел руки от живота.
– А что делать, – жалующимся голосом сказал Еременко. – Характер спокойный – раз, возраст – два, работа такая – сидишь день и ночь в подземелье, ранение – это четыре, ходить пешком трудно.
Еременко с прозаической обыденностью пожилого председателя колхоза стал объяснять Чуйкову, каковы ресурсы армии, что требуется от нее и от самого Чуйкова.
– Видишь, какое дело, – говорил он, водя пальцем по карте и рассказывая Чуйкову о положении на фронте, – ты сам все посмотришь, сам познакомишься, во всем убедишься. Воевать будешь в городе, а не в степи. Подготовь себя к этому. Ты забудь, что у Волги два берега. Один берег только и есть у Волги – правый. Понятно? А? Я советую тебе – левый берег забудь!
Еременко не любил громких и красивых слов. Он считал: люди шли на войну, захватив с собой весь свой житейский груз. И потому нравился красноармейцам Еременко. Перед замершим строем, в грозную минуту, когда молодые капитаны и майоры ожидали раскатистых и выспренних слов генерала, он вдруг, морща нос и усмехаясь, заводил с солдатами разговор о табаке, сапогах и оставшихся дома верных и неверных женах.
Еременко уставился на Чуйкова и сказал:
– Понятно в общем, что от тебя нужно? Я храбрость твою знаю. Ты панике не поддашься. Это я тоже знаю.
Чуйков слушал выпрямившись, нахмурившись, пристально глядя перед собой, кровь прилила к его сильной шее, щекам, немного потемневшему лбу. Он ощутил, почувствовал вдруг забившимся сердцем, что речь идет о вещах бесконечно более важных, чем оборона рубежа.
Тряхнув головой, Чуйков проговорил:
– Могу заверить военный совет фронта и в его лице весь советский народ: сумею умереть с честью!
Еременко, сняв очки и снова морща лоб, сказал тонко и сердито:
– Умереть, умереть. На войне умереть очень просто. Сам знаешь. Не умирать тебя пригласили, а воевать пригласили.
Чуйков упрямо тряхнул курчавой головой, сказал:
– Буду держать Сталинград, а понадобится умереть – умру с честью.
Когда пришла минута прощания, они слегка смешались.
Еременко, поднявшись, сказал протяжно:
– Чуйков, смотри…
И показалось, он сейчас обнимет Чуйкова, благословит на трудный, страшный подвиг. Но Еременко, наоборот, в эту минуту с раздражением подумал: «Другой стал бы просить под такое дело и людей, и танки, и артиллерию, выжал бы из меня черт-те что, а этот и не попросил ничего».
Еременко сказал:
– Хочу предупредить тебя: не принимай решений сплеча. Сперва человек отрубит, потом человек жалеет. Верно ведь?
Чуйков усмехнулся, отчего лицо его стало еще суровей, и ответил:
– Постараюсь, но ведь натура.
Когда Чуйков проходил через подземную приемную, оба адъютанта, глянув на темное лицо его, точно по команде вскочив, стали смирно.
Он прошел мимо них не обернувшись и поднялся из блиндажа по крутым деревянным ступеням, задевая широкими плечами земляные стены.
Несколько времени он, жмурясь от яркого дневного света, оглядывался вокруг – перед ним лежали дубовые рощи, поля Ахтубинской поймы, серые деревянные дома.
А вдали, за блестевшей на солнце Волгой, белел Сталинград – разрушенный город казался радостным, живым, мраморным, белым, величаво стройным и грациозным.
Но он знал, что город мертв и разрушен.
