Первые дни после пожара Спиридонов поселил Веру в нескольких километрах от станции, в домике одного из сотрудников сталгрэсовской бухгалтерии. Домик стоял в безопасном месте, почти над самой Волгой, вдали от заводских корпусов и шоссейной дороги. Спиридонов упрашивал дочь не возвращаться на СталГРЭС, но Вера не послушала его. Отец часто возобновлял этот разговор – настаивал, чтобы Вера поехала к тетке в Казань. Эти настойчивые просьбы отца были приятны ей – сладко и больно было вдруг вновь ощутить себя маленькой девочкой безвозвратно ушедшей мирной поры.
Иногда ей самой хотелось поехать в Казань к Людмиле Николаевне – увидеть бабушку, Надю, не слышать пальбы и взрывов, не просыпаться ночью, с ужасом вслушиваясь, не появились ли немцы, но что-то в душе говорило ей: в Казани будет еще тяжелей. Казалось, что, уехав, она покинет погибшую мать, навеки потеряет надежду на встречу с Викторовым – он либо приедет на СталГРЭС, либо напишет письмо, либо с оказией через товарища командира передаст поклон. Когда в небе появлялись советские истребители, сердце Веры замирало, – может быть, он?
Она просила отца дать ей работу на станции, но он боялся, что Вера попадет под немецкий обстрел, и все оттягивал.
Она сказала ему, что если он не устроит ее на работу, то она пойдет в санчасть расположенной поблизости дивизии и попросится на передовую, в полковой медпункт, и Степан Федорович обещал через день-два определить Веру в один из цехов.
Однажды утром Вера пошла в опустевший дом инженерного персонала, поднялась на третий этаж в свою брошенную квартиру с распахнутыми дверями и выбитыми окнами. Она вошла в комнату Марии Николаевны, присела на остов кровати с металлической сеткой, смотрела на стены, где остались светлые следы от картин, фотографий, ковра. Ей стало так невыносимо тяжело на душе от чувства сиротства, от мыслей о матери, от чувства вины за свою грубость с матерью в последние дни ее жизни, от синего неба, от грохота артиллерии, что она быстро поднялась и побежала вниз.
Вера прошла через площадь к сталгрэсовской проходной, и казалось, отец сейчас выйдет, обнимет ее, скажет: «Вот хорошо, что пришла, тут с оказией письмецо с фронта для тебя прибыло». Но стоявший у входа боец военизированной охраны сказал ей, что директор уехал на машине с каким-то майором в штаб армии. И треугольного письмеца для нее не было…
Она прошла через проходную во двор СталГРЭСа к главному зданию, навстречу шел парторг ЦК Николаев, светловолосый человек в солдатской гимнастерке и рабочей кепке.
– Верочка, Степан Федорович еще не приехал? – спросил Николаев.
– Не приехал, – сказала Вера и спросила: – Случилось что-нибудь?
Но Николаев успокоил ее:
– Нет, нет, все в порядке, – и, указав на дымок, поднимавшийся над станцией, наставительно добавил: – Вера, нет дыма без огня, не гуляйте по двору, сейчас немцы стрелять начнут.
– Ну и что ж, пусть, я не боюсь обстрела, – ответила она.
Николаев взял ее под руку и полушутя-полусердито сказал:
– Пойдем, пойдем, в отсутствие директора отцовские обязанности и отцовская ответственность ложатся на меня. – Он повел ее к станционной конторе и у двери остановился, спросил: – Что это у вас на душе, я по глазам вижу, мучит вас.
Она не ответила на его вопрос и проговорила:
– Хочу начать работать.
– Это само собой. Но такие глаза не от отсутствия работы.
– Сергей Афанасьевич, неужели вы не понимаете, – сказала печальным голосом Вера, – вы ведь знаете.
– Знаю, конечно знаю, – сказал он, – но мне кажется, что не только это. Растерянность, что ли, у вас какая-то?
– Растерянность? – переспросила она. – Вы ошибаетесь, никакой растерянности я не чувствую и никогда не буду чувствовать.
В это время протяжно засвистел снаряд и с восточной стороны станционного двора послышался звенящий звук разрыва.
Николаев поспешно пошел к котельной, а Вера осталась стоять у входа в контору, и ей казалось, что станционный двор во время обстрела весь вдруг изменился. И все в нем: земля, железо, стены цеховых строений – стали такими же, как души людей – напряженными, нахмуренными.
Поздно вечером вернулся Степан Федорович.
– Вера! – громко сказал он. – Ты не спишь еще? Я гостя привез к нам дорогого!
Она стремительно выбежала в коридор, ей на мгновение показалось, что рядом с отцом стоит Викторов.
– Здравствуйте, Верочка, – сказал кто-то из полутьмы.
– Здравствуйте, – медленно ответила она, стараясь вспомнить, чей это знакомый голос, и вспомнила: это был Андреев. – Павел Андреевич, заходите, заходите, как я рада! – говорила она, и в голосе ее слышались слезы, столько волнения, разочарования пережила она за это короткое мгновение.
Степан Федорович возбужденным голосом стал рассказывать, как встретился с Андреевым, – тот шел от переправы к СталГРЭСу по шоссе, и Спиридонов узнал его, остановил автомобиль.
