– Неукротимый старик, – говорил Степан Федорович, – ты подумай, Вера. Два дня назад рабочих перевезли с завода на левый берег, под немецким пулеметным огнем переправляли, отправили в Ленинск, а он не поехал, а ведь жена, и внук, и невестка в Ленинске. Пошел пешком до Тумака, сел с бойцами в лодку и снова сюда приехал.
– Работа у вас найдется для меня, Степан Федорович? – спросил Андреев.
– Найдется, найдется, – ответил Спиридонов, – приспособим, дела хватит. Вот это старик, и не похудел даже, и выбрит чисто.
– Боец один утром перед переправой брился и меня побрил. Как он вас тут, бомбит?
– Нет, больше артиллерией, как только дымить начнем – и он молотить начинает.
– На заводах жутко бомбит, головы не подымешь.
Андреев смотрел, как Вера ставила на стол чайник, стаканы, и проговорил негромко:
– Хозяйкой у вас стала Верочка.
Спиридонов улыбнулся дочери и сказал:
– Вот все воевал с ней, требовал, чтобы к родным в Казань поехала, но капитулировал, ничего с ней не поделаешь. Дай-ка ножик, я хлеба нарежу.
– Помните, Павел Андреевич, как папа пирог делил? – спросила Вера и подумала: говорил он уже с папой о смерти мамы?
– Ну как же, помню, – кивнул головой Андреев и добавил: – Тут у меня в мешке хлеб белый есть, почерствел, надо его покушать. – Он развязал мешок, положил на стол хлеб и со вздохом сказал: – Довел нас фашист до краю, но мы его согнем, Степан Федорович.
– Вы снимите ватник, у нас тепло здесь, – сказала Вера. – Знаете, бабушкин дом сгорел дотла.
– Я слышал. И мой домик на второй день налета немец начисто снес, тяжелая бомба прямым попаданием – и деревца сокрушил в саду, и забор снесло… Вот все имущество в мешке, да ничего, голова еще не седая… – Он улыбнулся и добавил: – Хорошо, что Варвару Александровну свою не послушал, она меня уговаривала на завод не ходить, квартиру стеречь, в доме бы меня эта бомба и похоронила.
Вера налила чай в стаканы, придвинула стулья к столу.
– А я ведь про вашего Сережку слыхал, – сказал Андреев.
– Что? Что? – одновременно спросили отец и дочь.
– Как же это я забыл! Раненый один ополченец с завода со мной переправлялся через Волгу – он с моим другом Поляковым, плотником, в минометной батарее вместе воевал, вот я и расспрашивал, кто еще вместе с ними. Он перечислил и назвал, Сережка Шапошников, городской парнишка он, ваш, словом.
– Ну и что же наш Сережка? – нетерпеливо спросила Вера.
– Ничего. Жив, здоров. Так про него специально не рассказывал, только сказал: боевой паренек и очень с Поляковым подружился, так что смеялись даже на батарее – старый и малый всегда вместе.
– А где они теперь, где батарея их? – спросил Степан Федорович.
– Он рассказывал так: сперва в степи стояли, там первый бой приняли, потом под Мамаевым курганом, а в последнее время отступили в поселок завода «Баррикады», в доме позицию заняли, прямо из подвалов бьют, стены, говорит, такие в этом доме, что их бомбы не прошибают.
– Ну а Сережа, Сережа-то? Как он выглядит, как одет, как настроен, что говорит? – спросила Вера.
– Не знаю, что говорит, а одежда у всех одна, красноармейская.
– Да, конечно, это я глупости спрашиваю, но, значит, совершенно здоров, не ранен, не контужен, ничего?
– Вот это он сказал: жив, здоров, не ранен, не контужен.
– Ну вы еще раз повторите, Павел Андреевич: значит, боевой парень, так он сказал, с Поляковым дружит, не ранен, не контужен. Ну повторите, пожалуйста, очень прошу вас, Павел Андреевич, – волнуясь, говорила Вера.
И Андреев, улыбаясь, медленно растягивая слова, чтобы рассказ получился подлинней, снова повторил все то, что слышал от раненого ополченца о Сереже.
– Вот бы бабушке поскорей сообщить, она, верно, ночи не спит, о нем тревожится, – сказала Вера и подумала: конечно, они уже говорили о маме.
– Я попытаюсь, попрошу в штабе армии, может быть, удастся телеграмму дать в Казань, – сказал Степан Федорович.
Он достал из ящика письменного стола флягу и налил две большие рюмки – себе и Андрееву, а третью, поменьше, – Вере.
– Я не буду, – быстро и решительно сказала Вера.
– Что ты, Вера, за встречу, – сказал отец, – полрюмки хотя бы.
– Нет, нет, не хочу, то есть не могу.
– Вот все меняется, – сказал Спиридонов, – девчонкой была – самое большое удовольствие на именинах рюмку вина выпить; смеялись, говорили, «пьяницей будет». А тут вдруг не хочу, то есть не могу.
– Как я рада: Сережа жив, здоров! – сказала Вера.
– Ну что ж, давай, Павел Андреевич, – сказал Спиридонов и посмотрел на часы. – А то мне на станцию нужно.
Андреев встал, взял рюмку своей большой, недрожащей рукой.
– Вечная память Марии Николаевне, – громко произнес он.
Степан Федорович и Вера поднялись, глядя на суровое и торжественное лицо старика…
Андреев, несмотря на уговоры, не захотел остаться ночевать в комнате у Спиридонова и устроился на ночь в общежитии военизированной охраны. Степан Федорович на первое время предложил ему дежурить в проходной, проверять проходящих на станцию, выписывать пропуска.
Степан Федорович вернулся домой поздно ночью, на цыпочках подошел к своей постели.
– Я не сплю, – сказала Вера, – можешь зажечь свет.
