Хотелось ли уйти, вернуться к прежней жизни? Поначалу — очень хотелось, но с каждым днем это желание уходило куда-то на задний план. На его место приходили азарт и давно забытый интерес к жизни. Байрону было интересно, что Старейший выкинет дальше. Ночью, после одной из тренировок он поймал себя на мысли, что уже в десятый, наверное, раз проматывает в памяти прием, которым Док «добил» его в этот раз и пытается придумать, как лучше всего прервать комбинацию Адама и не оказаться на полу.
Желание закурить, правда, все не отпускало, а вот дури почему-то не хотелось совсем. Ну, ладно — почти не хотелось. Ему начинало нравиться смотреть на происходящее трезвыми глазами, а не сквозь туман наркотического бреда. Док сделал все верно: он не уговаривал, не объяснял. Он просто взял и выдернул его из прежней жизни.
Правда, тоска все не отпускала. Он не мог писать, казалось, что он забыл, как это делается. И от этого хотелось выть и громить все вокруг. Но он держался. Пытался держаться, сколько хватало сил.
На третий день Митос наконец-то вернул ему трость и оружие, все, кроме пистолета. Да он и не требовался.
А еще, его спаситель откуда-то притащил ему старенькую акустическую гитару. И это, как оказалось, было именно то, что «доктор прописал». Да, он не мог написать ничего нового, но ведь играть и петь свои старые песни это ему не мешало. Док остался все таким же благодарным слушателем, каким был раньше. Вечера расцвели новым цветом. Как только они приходили в норму после тренировки, Байрон усаживался в гостиной с гитарой, Старейший располагался на диване и начинался импровизированный концерт. Адам редко просил спеть что-то конкретное, но если просил, то всегда попадал в точку. Он выбирал именно те песни, которые Байрон любил особенно, которые больше всего хотелось петь снова и снова.
Изредка, ему удавалось уговорить Дока присоединиться. И вечер становился особенным. Его песни в исполнении Митоса звучали совершенно иначе, и это их новое звучание почему-то придавало Байрону сил.
Когда он уставали от музыки, то начинали травить какие-нибудь старые байки. Или рассказывать истории из собственного прошлого. Правда, оба знали, что для каждого существуют запретные темы.
Жизни стала цветной. Точнее, она наконец-то снова начала становиться жизнью, а не существованием.
Если бы он знал, что скоро все вновь встанет с ног на голову…
День начался просто замечательно. После весьма удачного вечера подняться с постели им удалось только к одиннадцати. Точнее, первым поднялся Байрон и незамедлительно решил разбудить его громким заявлением о том, что у них в холодильнике пусто. И так как он, Байрон, натура тонкая, творческая и питается исключительно духовной пищей («Угу. А вчерашняя отбивная съела себя сама. Духовной пищей он питается»), виноват в этом один прожорливый доктор. Отправив поэта куда подальше («Лорд Байрон, а не пойти ли вам убрать кровать») Митос поплелся заваривать чай, а заодно попытаться устроить им что-нибудь на завтрак.
Последние дни он был… Счастлив? Нет, мешали обстоятельства и память. Доволен? Уже ближе. Байрон уже не казался приговоренным, молча плетущимся за своим палачом. Митос хорошо видел, что парню совсем нелегко, не раз замечал как того без причины начинает бить дрожь, слышал его стоны ночью… Но Байрон так и не заикнулся о дозе. Из страха? Или потому что действительно что-то понял? Да и потому ли его трясло? Этого Митос не знал. Но кроме дрожи и стонов было кое-что еще. Были вечера. Была гитара. И улыбка, которую Старик увидеть уже и не надеялся. Это все заставляло его верить в то, что у этой истории возможен хороший конец.
Правда, все эти мысли разбивались на мелкие кусочки, когда он вспоминал о Маке. Вечный бойскаут… Кем же он его теперь считает? Уж точно не другом. Один вопрос мучил его все чаще: а стоила ли игра свеч? Стоило спасение Байрон их дружбы с Маком?
— Эй, Док, так что там с завтраком? — так и не убравший постель поэт теперь пытался докричаться до Митоса из ванной, игнорируя шум воды.
Стоило. А Маклауд когда-нибудь поймет.
— Скорее, с обедом. С ним все плохо, так что, вылезай оттуда, пей чай и поехали.
— Ты умеешь поднять настроение, Адам.
— Художник должен быть голодным! Так что, терпи, гений!
Звон разбитого стекла заставил его броситься в ванну.
Байрон стоял перед разбитым зеркалом и с непониманием смотрел на свою окровавленную руку. Рана уже затянулась, но судя по количеству крови, была она довольно глубокой. Кровь стекала и по лицу. Пол был усыпан осколками.
— Извини. Я… Я заплачу за зеркало. Не знаю, что на меня нашло.
Пустой взгляд, мертвый голос.
— Успокойся. Вымойся и пойдем. Ничего особенного, — Митос старался сохранять спокойствие.
— Док… Это когда-нибудь закончится?
— О чем ты?
— О страхе. О ненависти. О скуке. О жизни, черт возьми!
Старейший устало провел рукой по лицу:
— Байрон… Ты ведь далеко не глупый парень. Талантливый. Да, сейчас все паршиво, не буду отрицать. Но изменить все можешь только ты. А как… Жизнь сама подскажет. Успокойся и собирайся, нам уже пора. И пожалей мою мебель. Пожалуйста.
