Казалось, что весь мир двигался с ними в этом злосчастном поединке, подстраивался под их темп. Только сейчас Дункан понял, почему именно Митос был Смертью. Непредсказуемый, безразличный ко всему. Беспощадный, но напоминающий хищника, играющего с жертвой.
Но даже по его лицу было заметно, что этот поединок давался ему нелегко. И то, что ему мешало, было не снаружи, а внутри.
Где?! Где теперь его Адам? Ехидный, наглый, но родной Адам?!
«Ты оставил его в Бордо».
Сердце сжалось. Клинок Митос чуть не рассек ему бровь.
Нет. Он не имеет права на такие мысли. Поверить в правоту Митоса — это значит обречь себя на поражение. Лишиться последнего шанса на победу.
А ему нужна эта победа?
Дункану начало казаться, что из мира исчезли все звуки, кроме двух, кроме звона клинков и стука сердец. Воздух словно потяжелел. Он давил на тело, а каждый вдох был тяжелее предыдущего.
Дункан Маклауд не имел права на ошибку, но все-таки ее допустил. Катана упала на землю, ее хозяин опустился на колени и поднял взгляд на Старейшего. Торжества в его лице Маклауд не увидел. В глазах Митоса не было ничего, кроме какого-то потустороннего огня.
— Знаешь, а умирать от рук друга все-таки легче.
Откуда взялись силы, чтобы это сказать?
— Тебя невозможно понять, Горец. Меня ты называешь то другом, то предателем. Знаешь, что я старше тебя, но плюешь на мой опыт. То ты не слышишь меня, когда я кричу тебе о твоих ошибках, то замечаешь, как я шепотом предупреждаю твоих врагов. И не можешь поверить, что твои враги могут быть моими друзьями. Да и не только моими — на мгновенье он затих — Ты называешь меня другом и продолжаешь верить, что я смогу тебя убить.
Второй клинок отлетел в сторону, туда, где лежала катана.
— Что, что ты делаешь? — рана начала затягиваться, говорить стало значительно легче.
— Ровно то, что ты видишь. Смешно, но вспомни — ведь Байрон тогда спросил меня тоже самое. Выходит, в чем-то и вы похожи.
— Ты хочешь, чтобы я простил его? Это невозможно, Митос, — и плевать, что эти слова могут дорого ему обойтись.
Митос только усмехнулся:
— Он сам не в силах себя простить. Так что, на твое прощение ему глубоко наплевать. Да и мне. Просто, я знаю, что был Всадником, он знает, что убивал смертных ради забавы. И мне, и ему это ничего хорошего не принесло. Только вот судить нас не тебе. Я же не кляну тебя за предательство, а оно было равносильно убийству, — он рассмеялся.
— Что… — он попытался спросить о чем говорит Митос, но осекся…
«Ты оставил его в Бордо».
— Ну, так как? Все еще жаждешь справедливости?
— Положи гитару. А то весь инструмент кровью зальешь.
Слова Джо вернули его на землю. Байрон замолчал и, положив на место гитару, посмотрел на свои руки. Вот черт… Пальцы были стерты в кровь. Раны, которым не давали затянуться, мерзко ныли. Горло ссадило. Он посмотрел на часы — прошло больше трех часов. Даже на концертах он не выступал столько, без перерыва.
«Он прожил пять тысяч лет. Он не может не вернуться. Из-за меня…»
— Держи. Это виски.
Байрон взял стакан, протянутый Джо, и опустошил его залпом. Ему показалось, что в глотку залили кислоту. Несколько минут ушло на то чтобы откашляться.
— Твою мать, кто так пьет! Ты точно психопат…
— Нет, — попытка улыбнуться не удалась. — Я покойник.
Улыбка Доусона тоже смотрелась уж очень неестественно:
— Ты и правда волнуешься за Адама?
— Мне больше не за кого волноваться. Да, я волнуюсь за него, неужели это так странно?
— Если честно, то да. Что ты будешь делать, если вернется только Маклауд? — эти слова явно дались мужчине с трудом.
«Мстить. И умирать».
— Попробую сбежать из страны. Или умру. У меня не так много вариантов. И если вернется доктор, я буду делать то же самое. Тупик, куда не погляди. Док не простит мне друга. Вы не простите мне его.
Джо налил себе еще виски и внимательно посмотрел на парня:
— Уходи. Езжай домой и собирай вещи. Если сегодня суждено кому-то умереть, то пусть эта смерть будет единственной. Не хочу, чтобы все это превращалось в замкнутый круг.
— Нет. Не сегодня.
— Адам бы тебя вздернул за отказ…
— Вы не Адам. Да и Адам мне не хозяин. Теперь. Я дождусь судьбы.
— Ты идиот, — Доусон хлопнул кулаком по столу. — Такие поступки, как тот, что совершил Адам, не должны становиться бессмысленными!
Вот теперь у него хватило сил рассмеяться:
— Он и не станет бессмысленным. Дело не в жизни, не в физическом существование, Джо. Я не Док. Для меня жизнь — это кое-что другое. Это, в первую очередь, чувства и способность творить. А их он мне вернул.
— Но…
В этот момент Байрон вскочил, почувствовав Зов, и Джо не успел договорить. Доусон сразу понял, что происходит. Глаза обоих были прикованы к входу.
Джо рухнул на стул и обхватил голову руками. Байрон стоял, закусив губу, и смотрел прямо на него.
— И снова здравствуй, Дункан Маклауд — от прежнего насмешливого, язвительного тона не осталось и следа.
Дункан стоял у дверей, держа в руке меч Митоса.
— Мак, но… Почему, черт возьми!?
— Уйди, Джо. Прошу.
— Проще будет выйти нам, — поэт взял висевший на спинке стула плащ. — Спасибо за то, что приютили Джо.
— Он прав. Прости, Джо.
