Последнее предположение директора едва не заставило Феликса потерять самоконтроль. Он чувствовал, как к горлу подступает приступ смеха, но подавил его и отчаянным усилием воли сохранил выражение вежливого удивления.
— Я, как и вы, не могу объяснить её поведение. Вы не думаете, что она просто устала и хочет отдохнуть? Жизнь дивы напряжённая. Теперь перейдём к информации, которую вы...
— Она не устала! — горячо воскликнул фон Виерлинг. — Совсем не устала. Вы не знаете этих итальянских женщин, они несокрушимы. На вечере, который его величество организовал в её честь, она танцевала до рассвета. Лично я думаю, что она нашла нового любовника и по какой-то странной причине не хочет, чтобы кто-нибудь об этом знал. — В его глазах промелькнула лукавая искорка. — Но я слежу за ней и скоро узнаю то, что хочу узнать.
Феликс поднялся.
— Надеюсь, что узнаете. И ещё раз от имени совета попечителей позвольте поблагодарить вас...
Было видно, что директор не может сосредоточиться, на мысли о лейпцигских попечителях, потому что сделал нетерпеливый жест признательности и продолжал развивать свою идею:
— Человек, столь известный, как она, не может иметь любовную связь без того, чтобы не быть обнаруженным. Сохранение тайны — самая трудная вещь, когда ты знаменит. На самом деле это невозможно. — Он поднялся и с искренним дружелюбием взял Феликса под руку. — Дайте мне знать, в какой день вы захотите прийти в театр, и я устрою это.
Феликс обещал, что так и сделает, и с вежливым поклоном удалился.
В тот вечер, вернувшись с репетиции, Мария выглядела расстроенной.
— В чём дело, дорогая? — спросил Феликс, заключая её в объятия.
— Я думать, что через три дня ты уезжать и я никогда тебя не увидеть.
— Возможно, я смогу пробыть дольше, — отважился он осторожно сказать. — Я ещё не вполне закончил здесь свои дела.
Она не поверила ему и покачала головой:
— Нет, carino. Ты забывать о делах и возвращаться к своей жене и bambini.
— Я легко могу устроить так, чтобы остаться ещё на неделю. Сесиль вовсе не будет возражать. Наоборот, она, наверное, обрадуется, что меня не будет дома несколько дней.
Мария продолжала качать головой.
— Нет, carino. — Она говорила как приговорённый к смерти, отвергающий помилование. — Мадонна... она держит своё слово. Она совершает особое miracolo, так чтобы мы могли пробыть вместе только одну неделю. В своих молитвах я всегда просить у неё только одну неделю. Теперь неделя почти кончаться, и ты должен ехать.
Он знал, что никакие аргументы не изменят её решения.
— А ты, дорогая, — пробормотал он, целуя её волосы, — куда ты поедешь?
Мария пожала плечами:
— Когда ты уезжать, какое это имеет значение? — Она сделала паузу, затем добавила почти неслышным шёпотом: — Я, может быть, скоро умирать.
Феликс постарался приободрить её, рассказал ей о своём визите к фон Виерлингу, тщательно опуская подозрения директора.
— Он говорит, что ты самая великая певица, которую он когда-либо слышал. Перед тобой открыта блестящая карьера.
Она едва слушала его. Её глаза продолжали смотреть перед собой невидящим взором. Очевидно, для некоторых женщин ничто не имеет значения, кроме любви...
— Вот увидишь, милая, всё будет хорошо, — сказал он, чтобы нарушить молчание.
Мария не обратила внимания на его слова и теснее прижалась к нему.
— Обними меня крепче, — попросила она тихим, испуганным голосом.
В ту ночь она отдавалась страсти с отчаянием, словно надеялась умереть от неё.
Последние три дня недели были для Марии медленным, но неослабевающим мучением. Она не могла покинуть Феликса даже на минуту. Каждый час становился ещё одним шагом к какой-то внутренней виселице.
Вечером последнего дня она пела в опере, но вернулась в отель сразу после спектакля, ещё в гриме.
— Ты рано пришла, — не спеша проговорил он, когда она вошла в комнату.
— Я приходить быстро, чтобы могла быть с тобой.
Она села на краешек кровати и, прижавшись к нему, провела рукой по его волосам, глядя на него так, словно хотела убедить себя в том, что он ещё не уехал. Некоторое время они молчали. Приближение момента расставания придало их молчанию новый оттенок покорности судьбе, который только усиливал боль.
С нежным изумлением он рассматривал её сильно накрашенное лицо с мазками красной краски на щеках и нарисованные углём линии вокруг глаз.
— Знаю, — произнесла она со слабой улыбкой, — я сейчас сниму его.
Она собиралась встать, но он удержал её:
— Не уходи. Ты знаешь, что я никогда не видел тебя в гриме?
— Я выглядеть безобразной.
— Неправда. Ты никогда не можешь выглядеть безобразной. Во всяком случае, для меня.
Его слова перешли в медленную улыбку. Он чувствовал её глаза, остановившиеся на нём с лаской и мукой, и знал, что в её уме тикали часы. Чтобы отвлечь её от грустных мыслей, он спросил:
— Сколько у тебя сегодня было вызовов?
