— Так и будет, вот увидишь. — Она посмотрела на него распахнутыми голубыми глазами. — А я пока могла бы начать что-нибудь делать. Я наверняка смогу чем-нибудь помочь. Согласна на любую работу.
Феликс был тронут её желанием помочь, готовностью к самопожертвованию ради дела, которое мало для неё значило.
— Ты очень хорошая, — проговорил он с нежной снисходительностью, с какой отклоняют искренние, но бесполезные услуги ребёнка. — Я ценю твоё желание помочь, но боюсь...
— Я могу переписывать ноты, не правда ли? — предложила она, испугавшись собственной дерзости. — Ты мне покажешь, а я буду очень внимательна и сначала буду переписывать очень медленно.
Как он мог сказать ей, что переписывание нот — это искусство, что она запутается в лабиринте диезов и бемолей, в половинных, четвертях и восьмушках? Как он мог противиться призыву этих голубых глаз, теперь таких робких и молящих?
— Это было бы замечательно, — заверил он её, вложив в свои слова весь энтузиазм. — Просто замечательно... Но придётся переписать массу нот. Партии для певцов, для музыкантов. Кипы нот.
— Может быть, завтра, перед тем как уйти в консерваторию, ты дашь мне две или три не очень трудные страницы и, когда вернёшься, я покажу тебе, что сделала?
Помимо желания Феликса часть уверенности Сесиль пробилась сквозь стену его сомнений. Он больше не был одинок. У него был союзник — разумный, трудолюбивый, преданный до самой смерти... Первый робкий шаг к исполнению «Страстей» был сделан. Иоганн Себастьян Бах совершил свой первый переход...
— Я хочу тебе кое-что сказать, — прошептал он ей на ухо. — Я люблю тебя.
Она припала к нему жестом одновременно беззащитным и победным. Жестом беспомощного подчинения, который веками означал победоносную сдачу Женщины.
— Кстати, — заметил он в этот вечер, — не помню, говорил ли я тебе, но, до того как я поехал в Дрезден, Шмидт попросил меня дать ему один из хоров «Страстей». Он президент какого-то вокального общества. Они репетировали в моё отсутствие, и он хочет, чтобы я пришёл их послушать.
— А мне можно тоже пойти?
— Тебе?
— А почему нет?
— Ну...
Он поднял её на руки.
— Предупреждаю, это довольно-таки пёстрое сборище.
— Весь мир пёстрое сборище, не правда ли?
Она не могла продолжать, потому что он зажал ей рот поцелуем.
Концерт Шопена имел большой успех. Слухи о его любовной связи со знаменитой романисткой — ужасной дамой, которая курила, ходила в мужской одежде и писала книги о праве женщины на любовь, — создали вокруг его имени восхитительный аромат греха и вызвали ажиотаж в билетных кассах. Когда Шопен появился на сцене Гевандхауза, меланхоличный и элегантный, в сорочке с жабо и во фраке, то подтвердил всеобщие подозрения. Полногрудые матроны Лейпцига услышали в его музыке завуалированные полутона ласкающей порочности и реагировали с большим энтузиазмом.
Он начал со своих изысканных вариаций на тему Моцарта «La ci darem» и продолжил многочисленными собственными сочинениями. Слушатели были очарованы. Под его шепчущие ноктюрны старые девы мечтали за прикрытыми веками о романах, которых у них никогда не будет, и аплодировали со страстью, с влажными от слёз глазами. Во втором отделении исполнялся Концерт фа минор. Феликс дирижировал оркестром, и два друга разделили овацию, которую аудитория устроила им в конце выступления.
На бис они сыграли дуэт для двух фортепьяно, который Лист написал на одну из мелодий Феликса.[122]
На. сцену вкатили второй рояль. И снова, как в далёкие и туманные дни в мансарде Шопена в Париже, они оказались напротив друг друга, разделённые двумя огромными концертными роялями. Их глаза встретились, и Шопен улыбнулся своей печальной улыбкой, когда в их памяти блеснуло воспоминание о весёлой и глупой юности.
— Поехали! — сказал он, поднимая над клавиатурой тонкую, изящную руку.
После этого не было ничего, кроме журчания арпеджио, хроматической скачки и ударов аккордов — знакомое пианистическое безумство Листа, которое околдовывало слушателей, как никакая другая музыка. Последние аккорды потонули в громе аплодисментов.
Поскольку Шопен уезжал, Сесиль после обеда извинилась и вышла, и двое мужчин остались одни в кабинете, расслабившись в креслах, забыв о напряжении концерта. Они говорили мало, чувствуя, что слова им не нужны. Достаточно было быть вместе. Молчание не ослабляет дружбу.
Шопен поведал Феликсу конец своего романа с Жорж Санд.
— Это было ужасно, — сказал он своим приглушённым голосом. — Когда любовники порывают отношения после долгого романа, кажется, что они хотят похоронить свою любовь в грязи.
— Каковы твои планы? — спросил Феликс, чтобы переменить тему.
Шопен пожал плечами со славянским фатализмом.
