— Если ты ещё раз так скажешь, я... я не буду больше тебя любить, — пригрозила она, глядя на него глазами, полными любви. — Я сказала тебе, что хочу быть с тобой. Не рядом с тобой, а вместе с тобой. И если мы пойдём ко дну, — она храбро вздёрнула подбородок, — то пойдём со сверкающим оружием.
Он усмехнулся на эту воинственную метафору:
— Ты говоришь так, словно это Трафальгарская битва.
Она вспыхнула:
— Битва есть битва, и мы выиграем её. И не смейся надо мной.
— Я не смеюсь, — возразил он, скрывая улыбку в уголках глаз.
— Тогда почему ты смеёшься?
— Ни почему. Я вовсе не смеялся... Иди сядь ко мне на колени.
Сесиль положила шитье на софу и села ему на колени.
— Так говорил мой дедушка: «Если придёт самое плохое, мы пойдём ко дну со сверкающим оружием».
На мгновенье он увидел её маленькой девочкой с косичками, в панталончиках, слушающей своего дедушку.
— Не думаю, что дойдёт до этого. — На сей раз он рассмеялся открыто. — Не думаю, что мы будем стрелять друг в друга. Но всё равно будет трудная борьба. Я чувствую это.
— Возможно, и не будет, — проговорила она с робкой надеждой. — К нам все так хорошо относятся, с тех пор как мы вернулись.
— Это так. Очень хорошо.
Феликс был удивлён теплотой приёма и решил, что никто так не популярен, как блудный сын. Герман Шмидт радостно приветствовал его: «Лейпциг был не Лейпциг без вас, герр директор. И оркестр звучал не так, когда дирижируете вы». Члены Гевандхаузского оркестра встали в первый день репетиции, приветствуя его овацией. Но больше всего Феликса растрогали его студенты. На своём столе он нашёл цветы и бархатный футляр с дирижёрской палочкой.
— Даже попечители кажутся почти дружелюбными, — сказал он, — кроме Крюгера, который по-прежнему ненавидит меня.
— Он ненавидит всех. Эльза передала мне, что однажды за обедом он заявил, что нужно выгнать из Лейпцига всех евреев и католиков.
— Знаю. Мне рассказал Христоф. Он думает, что Крюгер слегка не в своём уме. Такие люди есть повсюду. Но попечители как будто очень довольны тем, что я вернулся. Христоф произнёс одну из своих цветистых речей. — Его смешок перешёл во вздох. — Но боюсь, что всё изменится, когда станет известно, что я намереваюсь исполнить «Страсти». Им это совсем не понравится.
— Ничего не поделаешь. Всем угодить нельзя.
— В самом деле, — проговорил он, снова улыбнувшись, — есть люди, чьё неодобрение можно считать знаком отличия.
— А как ты собираешься приступить к этому? Что сделаешь прежде всего?
Феликс смотрел на Сесиль, вновь поражённый её практичностью. Она была дочерью набожного, мечтательного пастора, но она была также и дочерью здравомыслящего купца с твёрдыми кулаками...
— Откровенно говоря, ещё точно не знаю, — признался он. — Чем больше я думаю о «Страстях», тем больше меня пугают трудности их исполнения. Нам потребуется оркестр, солисты, певцы, люди, которые будут их готовить. Это колоссальный труд.
— Поэтому нам нужно всё обсудить и составить план, если мы хотим победить.
— А не идти ко дну со сверкающим оружием. — Его шутка не возымела действия. Она оставалась сосредоточенной, задумчиво сдвинувшей брови. — У меня есть идея, — продолжал он нерешительно. Я думаю, что мог бы сыграть фрагменты «Страстей» членам оркестра во время перерывов. Мы чередуем репетиции с маленькими десятиминутными перерывами. Я мог бы сыграть им партитуру «Страстей». Будучи музыкантами, они не могут не почувствовать красоту этой музыки. Может быть, они напишут петицию совету... — Он не кончил фразы, видя, как она энергично мотала головой. — Что тебе не нравится?
— Всё, мой дорогой, — сказала она, повернувшись к нему и гладя его волосы. — Ты забываешь, что эти люди бедны. Им нужен заработок, чтобы покупать еду, одежду для детей. Ты никогда не думал о деньгах, потому что имел их. Бедные же не думают ни о чём другом. Они бы слушали твою игру и думали о своей работе. Они бы никогда не пошли против совета, даже если бы «Страсти» были написаны самим Богом. Всё, чего ты добьёшься, — это сразу настроишь против себя весь совет.
— Может быть, ты права.
Она таки была права, и ему пришлось признать это со смесью восхищения и раздражения: восхищения оттого, что нашёл в ней реалистично мыслящего, благоразумного союзника, раздражения оттого, что сам оказался непрактичным и безрассудным.
— Что же ты тогда предлагаешь?
— Ещё не знаю. — Сесиль говорила, не глядя на него. Она убрала руку с его головы и прижала палец к подбородку — знакомый жест, означающий глубокую задумчивость. — Пока просто занимайся своим делом. Будь приветлив со всеми. Не говори ни слова о «Страстях» до концерта месье Шопена.
— Он будет на следующей неделе.
Сесиль кивнула.
— К этому времени мы что-нибудь придумаем. Или всё как-нибудь образуется.
— Почему ты так думаешь?
— Потому что с нами Бог.
Она сказала это с покоряющей простотой, и он снова позавидовал её безоглядной вере.
— Давай на это надеяться, — произнёс он убеждённо.
