По традиции, последнее заседание совета перед Рождеством бывало неформальным и весёлым. Серьёзные дела оставляли на потом. После короткого обзора годовых концертов Гевандхаузского оркестра Христоф Мюллер начинал говорить всем комплименты и раздавать направо и налево букеты: попечителям за их гражданский дух, герру директору за его неустанный труд, членам оркестра за их мастерство, профессорам и служащим консерватории за их преданность долгу и, наконец, невидимым, но вездесущим жителям Афин-на-Плейсе за их любовь к культуре. Всё представление заканчивалось эмоциональным обменом рождественскими приветствиями и пожеланиями к Новому году.
В тот момент, когда Феликс вошёл в зал, он почувствовал, что это будет не обычное рождественское собрание. Попечители избегали его, некоторые нарочито повернулись к нему спиной, когда он занимал своё место за столом. В красном дамасском кресле Христоф Мюллер выглядел возбуждённым и раздражённым. Атмосфера предвещала катастрофу.
Председатель нервно ударил молоточком и объявил собрание открытым.
— Я уверен, что выражу единодушное мнение этого почётного совета, — начал он серьёзным, подобающе торжественным тоном, — сказав, что этот год оканчивается для нас на ноте горького разочарования. — Он остановил свой тяжёлый, полный гнева и неодобрения взгляд на Феликсе. — До нас дошла информация о том, что вы намереваетесь упорствовать в вашем злополучном проекте исполнения той музыки. Это правда?
Феликс молчал. Вот оно... В глубине сердца он знал, что это случится. Ну что ж...
— Да, ваша светлость.
— И это, — продолжал Мюллер с нарастающим раздражением, — было сделано в обход совета, церковных авторитетов и при неодобрении всего населения.
Феликс медленно обвёл глазами ряды каменных лиц за столом.
— Да, ваша светлость, — сказал он тихо.
— Что касается меня, то я намерен остановить вас, — прошипел Крюгер, едва шевеля губам, — и сделать невозможным осуществление ваших планов.
— Я тоже, — выпалил другой попечитель, сидевший в конце стола.
После этого собрание превратилось во всеобщий словесный бедлам. Несколько членов совета, говоря одновременно, заявили, что они исключат из оркестра любого музыканта, принадлежащего к Цецилианскому вокальному обществу.
— Это вас остановит, — процедил один из них. — Вы не сможете исполнять «Страсти» один.
Все набросились на Феликса, как борзые на загнанного оленя. Где он сможет исполнить этот шедевр? И как он найдёт необходимых певцов и музыкантов? Он что, выпишет оркестр за свой счёт и даст представление на площади Святого Томаса? Эта острота была встречена грубым, насмешливым хохотом. Мюллер же стал упрашивать. Он взывал к чувствам Феликса, его положению в обществе. Как мог он, кого король назвал первым гражданином Саксонии, — как он мог заниматься такой нелепой затеей, вызывать враждебность в городе, который относился к нему по-дружески?
— Простите, Христоф, — проронил Феликс обречённо. — Я должен это сделать.
— Да, — загромыхал Крюгер, — почему бы вам не вернуться в свой родной город, чтобы там разворачивать свои крестовые походы? Мы здесь, в Лейпциге, нелюбим иностранцев.
— А кого вы любите, герр Крюгер? — спросил Феликс с уничтожающей иронией.
Его слова потонули в гуле сердитых голосов. Некоторые попечители предположили, что его единственным интересом в этом деле была личная реклама: «Вы не одурачите нас своей болтовнёй о красоте этой старинной музыки...» Другие, самоназначенные защитники церкви, порицали его вмешательство в вопрос о духовной музыке.
— Христианской духовной музыке, — подчеркнул Крюгер, источая яд ненависти из своих бледных глаз.
Конечно, были праведные крики о социальном статусе и морали черни, которой Феликс себя окружил. Простые рабочие, шофёры, уборщицы, так называемая артистка... Сама мысль о том, чтобы «эта проститутка» пела «Страсти», казалась святотатством.
— А как же Магдалина, стоящая у креста? — бросил Феликс через плечо.
Но больше всего попечители были возмущены его пренебрежением к их авторитету, вызовом их власти. Разве они не приняли решение против исполнения «Страстей»?
— Да, как вы смеете бросать вызов совету? — закричал Крюгер, идя в наступление.
— Я никому не бросаю вызов, — парировал Феликс. — Я просто делаю то, что хочу сделать, и, поскольку делаю это в своё свободное время и не взяв ни пфеннига из денег совета, не понимаю, в чём вы меня обвиняете.
— Узнаете. — Глаза Крюгера сузились от переполнявшей его жажды мщения. — Я выгоню вас из города.
Феликс презрительно фыркнул:
— Знаю. Вы уже присылали мне уведомление об этом. Анонимное, конечно.
От ярости лошадиная физиономия Крюгера покрылась белыми пятнами. Он был похож на труп, продолжающий изрыгать брань.
— Вы мне заплатите за оскорбления.
— Когда я вас оскорблял?
— Когда я сделал замечание о вашем друге Шопене.
— О да, помню!.. Ну что ж, я повторю их.
— Вы тогда победили, но этот раз не победите, Мендельсон, — угрожающе прошипел Крюгер. — Вы увидите, что я очень могущественный человек в этом городе. — Он трясся от злости, и на его впалых висках набухли пульсирующие вены.
